Ёжик

Миорица

не в сети давно

Ученику 2″Б»кл. Виталику Гореч

Насупившись, ты смотришь на других…
О чем ты думаешь, о чём мечтаешь?
Я знаю, трудно жить, когда семьи
И ласки матери совсем не знаешь.

Вот мы идём, ты что-то говоришь,
О разных пустяках с тобой болтаем,
Совсем на равных. Ты всегда кричишь,
Когда я ухожу домой чуть рано.

А вот река. И ты уже не «ёж»,
Обнял меня и, улыбнувшись странно,
Запел протяжно. Здорово поёшь!
И вдруг сказал мне тихо: «Мама».

О жалость, ну не выдавай себя,
Зачем слезой дрожишь упрямой?
Этот малыш, меня любя,
Назвал своей, своею мамой!

Ещё сказал мне, что жалеть
Его совсем-совсем не надо,
А надо песни вместе петь,
Они от наших бед отрада.

И как ему мне объяснить,
Что есть добро и зло на свете?
Скажите, как спокойно жить,
Когда «ежами» стали дети?!

Мой милый Ёжик, ты прости,
Что ты ошибся, я — не мама.
А сердце рвётся на куски,
И от бессилья ноет рана..

/школа №2 осенняя практика,1987 год/

4

Завтра

АдминБот

не в сети давно

Завтра все не наступало. Обещало так много, но не выполняло. Завтра должен был прийти папа. Однажды он ушел и закрыл дверь. И незаметно переместился в завтра. Иринушка даже принесла к двери стул, залезла на него и посмотрела в глазок. Папы там не было. И завтра тоже не было. За освещенной площадкой сгущались тени. Может быть, завтра пряталось в этой темноте. Мама сказала:
— Иди спать.
— А когда придет папа? – спросила Иринушка.
— Завтра придет, — пообещала мама.
Иринушка взяла с собой кролика, положила рядом на подушку и шептала ему в пушистое ушко, что папа придет завтра. Кролик тоже ждал папу, вдвоем ждать легче.
Они с мамой остались в сегодня, скучном и сереньком, как осенний дождь. Это сегодня все длилось и длилось. Иринушка засыпала и просыпалась, собиралась в садик, потом ее забирала мама, а папы все не было. Иринушка догадывалась, что это все потому, что завтра где-то задерживалось. Перед сном мама читала вслух книжку, Иринушка с кроликом сидели и молчали. Потом мама говорила:
— Ты совсем не слушаешь.
Иринушка прижималась к маме вместе с кроликом, спрашивала:
— А завтра когда наступит?
— Наступит, — сказала мама. Положила книгу на стол и укрыла Иринушку одеялом. Вышла и притворила за собой дверь. Иринушке стало страшно. Она выскользнула из постели, на цыпочках подошла к двери и посмотрела в щелку. Мама набрала номер на телефоне.
— Она тебя ждет, каждый день спрашивает, когда наступит завтра, — сказала мама трубку.
Потом помолчала и добавила:
— Все с тобой ясно.
Иринушка поняла, что мама разговаривала с Завтра, и ей все с ним ясно. Может быть, раз теперь все прояснилось, завтра, наконец, наступит. Девочка посмотрела на кролика, он был с ней согласен. Она облегченно вздохнула и легла в кровать. Кролик тихонько сопел рядом. Это успокаивало. Иринушка погладила кролика и даже похлопала его по спинке: спи, спи. Так укладывала ее спать мама. Иринушка нахмурилась, что-то было не так. Как-то не очень радостно произнесла мама это «все с тобой ясно». Скорее, хмуро. Но все-таки она с Завтра поговорила. С папой мама тоже часто была хмурой, даже ругалась. Иринушка замирала рядом с игрушками, кролик навострял ушки. Родители приглушали голоса.

Утром позвонил папа, сказал Иринушке, что он заберет ее из садика, и они пойдут к нему в гости. Мама повязала дочке бант, внимательно на нее посмотрела:
— Собственно, почему ты должна ей нравиться?
— Кому? – спросила Иринушка.
— Никому, — ответила мама. – Никому ты не обязана нравиться.
Помолчала, потом добавила:
— Там у папы другая жена. И девочка. Они ему никто, но он с ними живет, вот так вот.
— Другая дочка? – переспросила Иринушка.
— Нет, это чужая дочка, просто он с ними живет, — объяснила мама.
— А с нами он будет жить? – Иринушка уставилась маме прямо в глаза и не моргала от напряжения. Ей надо было все понять и объяснить кролику.
— Поужинай нормально в садике, — попросила мама. – В гостях особо не ешь. Вообще, лучше попроси папу погулять с тобой на улице.
— Чего в гости потащил, стресс какой для ребенка, — вздохнула мама.

В садике Иринушка ела плохо, няня села рядом, хотела ее покормить, но девочка не разжимала губы. На полднике съела печенье с чаем и подумала, что няня обязательно пожалуется маме, и та будет ее ругать за плохой аппетит.
Иринушка думала о другой девочке, к которой ушел папа. Другой девочке и другой жене. Она побаивалась эту женщину, и даже девочку тоже чуть-чуть боялась. Может быть, девочка лучше себя ведет, не балуется, как Иринушка, поэтому папа ушел к ним жить. Или она красивее Иринушки. После сна Иринушка попросила няню завязать ей пышный бант, потом придирчиво смотрела на себя в зеркало. Вспомнила, как мама говорила бабушке:
— Я ведь не жена ему, ты забыла? Запретили мне с ним расписаться. За приданое боялись, что квартиру начнет делить. Теперь он вольный ветер!
— И правильно сделали, что запретили, — согласилась бабушка. – Сейчас бы на улице с голым задом осталась! А так пришел с пакетиком и ушел с пакетиком.
Значит, мама не жена, а та тетя жена, нахмурилась Иринушка. Может быть, и та девочка дочка. Раз все так запутано.
Когда за ней пришел папа, девочка подошла к нему степенно.
— Ну, по йдем за подарками. – улыбнулся папа.
— За подарками? – удивилась Иринушка.
— Дома тебя ждут подарки, — серьезно сказал папа.
Девочка вложила в папину руку свою и доверчиво пошла за ним.

Папина другая жена Иринушке не понравилась. Девочка села за стол, но есть не стала. Ей не хотелось, и потом, так просила мама. А конфету взяла и положила себе в карман. Потом другая жена принесла Иринушке куклу. А другая дочка прошептала Иринушке на ухо:
— А мне мама купила куклу лучше, чем тебе.
Иринушке другая дочка тоже не понравилась. А сама Иринушка им нравиться не обязана, так мама сказала. Другая жена хотела постелить Иринушке в комнате с другой дочкой, но девочка заплакала и попросилась домой.
Они с папой спускались на лифте, потом шли к машине, а Иринушка крепко держала папу за руку.
В машине она спросила его:
— Ты будешь делить с нами квартиру?
— Нет, — удивился папа.
— Тогда забери у них свой пакетик, и пойдем домой, — попросила девочка.
— Какой пакетик? – снова удивился папа.

Дома папа положил Иринушку спать. Кролик ее ждал на подушке, с ним девочке было спокойнее. Иринушка взяла кролика, и они вдвоем прижались к папе.
— Закрывай глазки, — сказал он.
— Я не хочу, чтобы наступило завтра, — покачала головой девочка.
— Но ведь всегда наступает завтра, — не понял папа.
— Если наступит завтра, ты опять уйдешь, — объяснила Иринушка. – Я хочу, чтобы всегда было вчера.
— Так не бывает, — грустно сказал папа.
— Бывает, — ответила Иринушка.

2

Совесть

АдминБот

не в сети давно

Сила человеческой совести все же так велика, что никогда нельзя окончательно терять в нее веру.

Недавно знакомый писатель рассказал мне об этом удивительную историю.

Писатель этот вырос в Латвии и хорошо говорит по латышски.

Вскоре после войны он ехал из Риги на Взморье на электричке. Против него в вагоне сидел старый, спокойный и мрачный латыш. Не знаю с чего начался их разговор, во время которого старик рассказал одну историю.

— Вот слушайте, сказал старик.
— Я живу на окраине Риги. Перед войной рядом с моим домом поселился какой-то человек. Он был очень плохой человек. Я бы даже сказал, он был бесчестный и злой человек. Он занимался спекуляцией. Вы сами знаете, что у таких людей нет ни сердца, ни чести. Некоторые говорят, что спекуляция— это просто обогащение. Но на чем? На человеческом горе, на слезах детей и реже всего на нашей жадности. Он спекулировал вместе со своей женой. Да… И вот, немцы заняли Ригу и согнали всех евреев в гетто, с тем, чтобы часть убить, а часть просто уморить с голоду. Все гетто было оцеплено, и выйти оттуда не могла даже кошка. Кто приближался на пятьдесят шагов к часовым, того убивали на месте. Евреи, особенно дети, умирали сотнями каждый день. И вот тогда у моего соседа появилась удачная мысль: нагрузить фуру картошкой, «дать в руку» немецкому часовому, проехать в гетто и там обменять картошку на драгоценности. Их, говорили, много еще осталось на руках у запертых в гетто евреев. Так он и сделал. Перед отъездом он встретил меня на улице, и вы только послушайте, что он сказал:
— Я буду,- сказал он,- менять картошку только тем женщинам, у которых есть дети».

— Почему?- спросил я.
— А потому, что они ради детей готовы на все, и я на этом заработаю втрое больше.
Я промолчал, но мне это тоже недешево обошлось.
— Видите?
Латыш вынул изо рта потухшую трубку и показал на свои зубы. Нескольких зубов не хватало.

— Я промолчал, но так сжал зубами свою трубку, что сломал и ее и два своих зуба. Говорят, что кровь бросается в голову. Не знаю… Мне кровь бросилась не в голову, а в руки, в кулаки. Они стали такие тяжелые, будто их налили железом. И если бы он тотчас же не ушел, то я, может быть, убил бы его одним ударом. Он, кажется, догадался об этом, потому что отскочил от меня и оскалился как хорек…

Но это не важно. Ночью он нагрузил свою фуру мешками с картошкой и поехал в Ригу в гетто. Часовой остановил его, но, вы знаете, дурные люди понимают друг друга с одного взгляда. Он дал часовому взятку, и тот оказал ему:
— Ты глупец!Проезжай, но у них ничего не осталось, кроме пустых животов. И ты уедешь обратно со своей гнилой картошкой. Могу идти на пари.

В гетто он заехал во двор большого дома. Женщины и дети окружили его фуру с картошкой. Они молча смотрели, как он развязывает первый мешок. Одна женщина стояла с мертвым мальчиком на руках и протягивала на ладони разбитые золотые часы.
—Сумасшедшая! — вдруг закричал этот человек, — Зачем тебе картошка, когда он у тебя уже мертвый? Отойди!

Он сам рассказывал потом, что не знает, как это с ним тогда случилось. Он стиснул зубы, начал рвать завязки у мешков и высыпать картошку на землю.
— Скорей! — закричал он женщинам,- Давайте детей, я вывезу их. Но только пусть не шевелятся и молчат. Скорей!

Матери, торопясь, начали прятать испуганных детей в мешки, а он крепко завязывал их.
Вы понимаете, у женщин не было времени, чтобы даже поцеловать детей. А они ведь знали, что больше их не увидят. Он нагрузил полную фуру мешками с детьми, по сторонам оставил несколько мешков с картошкой и поехал. Женщины целовали грязные колеса его фуры, а он ехал, не оглядываясь. Он во весь голос понукал лошадей, боялся, что кто-нибудь из детей заплачет и выдаст всех. Но дети молчали.

Знакомый часовой заметил его издали и крикнул:
— Ну что? Я же тебе говорил, что ты глупец. Выкатывайся со своей вонючей картошкой, пока не пришел лейтенант!

Он проехал мимо часового, ругая последними словами этих нищих евреев и их проклятых детей. Он не заезжал домой, а прямо поехал по глухим проселочным дорогам в леса за Тукумсом, где стояли наши партизаны. Сдал им детей, и партизаны спрятали их в безопасное место. Жене он сказал, что немцы отобрали у него картошку и продержали под арестом двое суток. Когда окончилась война, он развелся с женой и уехал из Риги.

Старый латыш помолчал.

— Теперь я думаю, — сказал он и впервые улыбнулся, — что было бы плохо, если бы я не сдержался и убил бы его кулаком.

К. Паустовский

0

Детские игры

Эвиллс

не в сети давно

Детство — славная пора!
Не уходят со двора.

Дети роются в песке
И не знают о тоске.

Изловил один жука,
Ножки выдернул слегка.

Через лупу солнцем жжёт.
Жук теперь уж не живёт.

Любопытно детям вдруг,
Что там чувствовал тот жук?

Видят — дед в тенёчке спит.
Под газетою храпит.

Руку вытащив за тень,
Деда жарят! Страшный день!

Крико-вопли старика
Напугали их слегка.

Убежали со двора.
Продолжается игра!

По трамвайным рельсам вскачь!
Вот уже раздался плач…

Искалеченный орёт.
Собирается народ…

Разбежались до утра.
В детсаду опять игра.

В террористов поиграть
И кого-то убивать!

Под родителей «косить»
И с оружием ходить.

Все мечтают подрасти,
Много денег загрести!

Лишь сильнейшие из них
Не погибнут от своих…

(Хорошо повспоминать
И другим порассказать.)

0

Лярвы

Tata

не в сети давно

lyarvy
***

В запущенном доме, сыром и унылом,
Склонившись над грязным столом, у окна
Сидел он… Картошка «в мундире» остыла,
А впрочем, нужна ли, по правде, она?

Привык он уже – без закуски, так проще,
Быстрей захмелеешь, и спать до утра…
За то получал он частенько от тещи,
Чуть позже – ругала родная сестра.

Теперь – никого. Разошлись, разбежались.
Не справились. Много его тут вины!
Какие-то вещи в прихожей остались,
Да только, должно быть, они не нужны.

Сознанье спустилось в туманные дали,
Дурман алкогольный накрыл пеленой,
И вот в тишине голоса зазвучали:
«Попьешь вечерок? Или снова – в запой?

Давай же! Смелее! Еще полстакана!
Ведь боли твоей никому не понять.
Закончилась водка? Так рано ведь, рано,
Вполне в магазин ты успеешь сгонять!»

«Проклятые лярвы! – вскричал. – Отвяжитесь!
Неужто пристали ко мне вы навек?
К кому-то другому на шею садитесь,
А я… так и знайте… еще человек!

Я нужен родителям, детям, а может,
Простит и поймет дорогая жена,
Пусть грешен я, пьян, неопрятен, но все же…
Я справлюсь! Надежда покамест видна».

Тут лярвы зашлись препротивнейшим смехом:
«Гляди, размечтался, соколик ты наш!
Родителям – горе, а детям – помеха,
Над ними смеются: мол, папа – алкаш.

Жене ж ты, родимый, не нужен и даром,
Не примет обратно, хоть ты здесь умри!
На кой ты ей – бедный, пустой, с перегаром?
Да, кстати… про смерть… это выход, старик!

Веревку на шее стяни-ка потуже!
Еще пара стопок – и будет плевать!
Умри неудавшимся братом и мужем,
Что толку бездарно так жизнь проживать?»

Петля из ремня на железной гардине,
Допита бутылка и дверь на замок,
Последние мысли – о дочке и сыне,
И вдруг… в тишине… телефонный звонок!

«Папуля! Привет! Как ты там поживаешь?
Тебя я видала сегодня во сне.
Случилось? Да нет. Я соскучилась, знаешь,
В четверг после школы приеду к тебе!»

На старом столе пусть и скромный, но ужин,
А вкусно – как будто не ел целый век.
Не празднуйте, лярвы… Я нужен! Я нужен!
Я жив. Я надеюсь. И я – человек.

0

Очередь

Tata

не в сети давно

ochered

***

Она опять сидела в пыльном зале,
Скрипели кресла в унисон с дверьми,
А руки так предательски дрожали…
Куда же деть волнение, чёрт возьми?

И женщины входили чинно, кротко.
Там, у кого-то, слёзы уж ручьём…
И за столом со злой ухмылкой тётка
Сказала: «Все собрались? Что ж, начнём».

Журнал открыла: «Ты опять тут, Светка!
Уже небось ходила ко врачу?»
Вдруг с места подскочила малолетка:
«Помилуйте! Ребёнка не хочу!

Себя как в роли мамы я представлю –
Умора! Аж улыбка до ушей!
Его опять в роддоме я оставлю,
Как тех, двух предыдущих, малышей».

«Как будто бы не знаешь ты порядка!» —
Вскипела тётка. – Слышь, не выступай!
Есть у меня тут список, разнарядка,
Положен раз ребёнок – получай!»

Присела Светка, даже чуть смутилась.
По списку дальше очередь идёт:
«Ирина! Поздравляю! Долечилась!
Готовься, пополнение скоро ждёт».

Тут женщина вскочила, чуть за тридцать:
«О Бог мой! Я не верю! Дождалась!»
И так по залу принялась кружиться,
Как будто б заиграл прекрасный вальс.

А далее – опять журнала чтение,
Счастливицы – одна да за другой…
«Оксана, тоже скоро прибавление»,
«Валюша, ну куда тебе седьмой?»…

Она сидит. Откуда только силы!
Лишь изнутри озноб жестокий бьёт.
Пред ней мелькают Тони, Кати, Милы,
Когда… когда же назовут её?

Но снова кресла разразились скрипом,
Её к дверям толпою понесло,
«Опять не я!» — вдруг слева кто-то всхлипнул.
А справа кто-то: «Боже! Пронесло!»…

… Очнулась от того, что врач смущённый
Слегка по волосам провёл рукой.
Уснула в поликлинике, в приёмной.
«Простите, доктор. Право, стыд какой!

Ну, как мои анализы? Скажите,
Пора ли мне пелёнки покупать?»
Но врач глаза потупил: «Извините,
Мне нечем вас порадовать опять!

Бессильна медицина, что поделать,
Уж как за вас не бились – всё одно.
И возраст… вам ведь скоро тридцать девять.
Стать матерью, к несчастью, не дано».

Она уйдёт. Лишь взгляд свой бросит мутный
На доктора: мол, ладно, хватит врать!
И, Светке позавидовав беспутной,
Смиренно станет очереди ждать…

0