День рожденья-смерти

Эвиллс

не в сети давно

Я вдыхаю сны свои неспешно.
И слова, взлетая, шелестят…
Я люблю стихи и прозу нежно.
Пусть за мной другие повторят!

В даль влекут волшебные миноры,
Сотканы из слов и миражей.
Для меня — фантазии просторы!
Но всегда я помню и о ней.

В чёрных одеяниях фемина,
Со стальной, наточенной косой.
Чувственна, нежна, непостижима!
Не по мне ты реквием пропой…

Оцени, пожалуйста, творенье.
И прошу я, строго не казни.
Раздели со мною вдохновенье,
Вспоминая золотые дни.

Буйство красок и дыханье лета!
Песни эльфов и волшебных птиц.
Кровь моя сказаньями согрета,
Что слетают плавно со страниц.

Юность-кошка ловко ускользнула.
Старость — тощей клячей у ворот.
И тоска — волною захлестнула!
И вгрызаясь в сердце, вновь убьёт.

Но бессильны все её атаки.
Мёртвому не страшно умирать.
Мой огонь сильней горит во мраке!
И судьбу мою — не передать.

Я давно пишу в своём посмертьи.
И атак тоски я не боюсь.
Мне друзья — мои шальные черти!
Вдохновляет — лишь пантера-грусть.

Я вампир, уже сто пять столетий.
День рожденья-смерти у меня.
Мама-Смерть, я сын твой верный, третий.
Я всегда, поверь мне, за тебя!

Смотришь в сердце мёртвое, безмолвно.
Улыбаясь, даришь мне мечту.
Будем вместе вечно, безусловно.
Я влюблён в твою-лишь красоту!

0

Поэт с другой планеты

Эвиллс

не в сети давно

— Беспристрастный, холодный рассвет
Вены юности скальпелем вскрыл!
Компромисса не будет, поэт.
Роковую ошибку свершил.

Ты не вовремя песню запел,
Что рвалась птицей ввысь из груди!
Ты мечтать о запретном посмел!
Не желал знать, что ждёт впереди.

На столе догорает свеча.
Плачет воском она по тебе.
А тебя — зарубили сплеча!
Ты — лишь пасынок лютой Судьбе.

И не понят, не признан уйдёшь
В безразличный, жестокий рассвет!
Пониманья нигде не найдёшь.
Компромисса не будет, поэт.

Чувства, мысли и образы фраз —
Для тебя лишь прекрасны они.
Похоронным венком Декаданс
Обозначит терзанья твои.

Отчего так жестоки к тебе?
Это — просто земляне, мой брат.
Улетишь к нашей дивной Звезде,
Как четыре столетья назад.

Только в нашей галактике, друг,
Ты найдёшь пониманье, поверь.
Разомкнётся страдания круг.
Пред тобой распахнёт каждый дверь.

— Демон мой, я не сдамся на-раз.
И не брошу я Землю, ты знай.
Вдохновляет меня Декаданс!
Здесь — мой Адский, родной, мрачный край.

Здесь, мой Демон, я буду творить.
От землян пониманья добьюсь!
Не порвётся последняя нить.
Не убьёт вдохновения грусть!

Режет лезвием хладным рассвет.
Нервы-струны надрывно поют!
Демон мой, ты запомни ответ,
Буду петь я отчаянно тут!

0

Брат аристократ

Эвиллс

не в сети давно

Не за модой все мои стремленья.
Не за тем, что нравится другим!
У меня — свои всепредпочтенья.
Умер я когда-то молодым.

Чёрный фрак торжественно-печален.
И насквозь мой леденящий взгляд!
От желанья крови я отчаян!
Умер я так много лет назад…

Всполохи несбыточных видений,
Окрики летящие в ночи,
Отголоски новых впечатлений —
Все воспоминаньям палачи!

Современность — страшная химера.
Лязгает безжалостно засов!
Век напоминает изувера,
Плёткою стегающего псов!

Мчатся в день жестокие машины,
И в пространстве тают корабли.
Замерли все мысли недвижимы,
Вновь в тоску вогнать меня смогли…

Вечер вспоминаю романтичный.
В экипаже ехал я к тебе.
Брат аристократ мой симпатичный.
Знал-бы я о будущей судьбе!

У тебя в гостях была фемина,
Словно королева дивных снов.
Над камином — старая картина.
Там — сюжет известный, про любовь.

Мы втроём так страстно танцевали!
Ночь летела, времени не жаль.
(Только умер я один в финале,
Пригубив отравленный хрусталь.)

Брат аристократ, скажи: не знаешь,
Кто из вас меня так не любил?
Мой приятель детства и товарищ,
Для чего ты дома яд хранил?!

На картине, где сюжет любовный,
Над камином — плачет образ мой…
Ты внезапно, брат немногословный,
Кровь свою отдал мне в час ночной!

0

Принцесса-лиса

Эвиллс

не в сети давно

Где цветов аромат за версту,
Где играя, сверкает ручей,
Повстречал волшебства красоту!
Не могу позабыть я о ней.

Изумруды сверкают в глазах,
Томный взгляд её ласково-смел.
Тот огонь порождает в сердцах,
Что сжигает смущенья предел!

И походкою плавной она
Превосходит все грации змей.
Красных локонов вьётся волна
И чаруют напевы речей…

Кто-же эта волшебница снов?
— Нимфа новой хрустальной волны?
Или чья-то былая любовь?
Воплощенье прекрасной Весны?

Друг, скажу я тебе не таясь,
То — принцесса из Лисьей страны.
А отец у неё — лисий князь.
Мы забыть о любви с ней должны.

-«Вместе быть мы не можем с тобой.
Оборотна моя лисья кровь.
Ухожу. И не следуй за мной.
Знай, отец мой отменно суров!»

Говорила она, как во сне.
Обернулась лисицею вмиг.
-«Позабудь нежный мой обо мне.»
И раздался мой горестный крик!

…Прихожу я к волшебным цветам.
Из ручья воду хладную пью.
Жажду встречи с принцессою там!
И погибельно-страстно люблю!

Кабы мог лисовИном я стать,
То нашёл бы принцессу мою.
Приняла бы меня лисья знать.
Смог бы сделать счастливой семью…

Но не можем мы счастливы быть!
Я по крови — летающий змей.
В сердце образ её мне носить.
Лишь печально мечтать мне о ней…

1

Призрачная любовь

Эвиллс

не в сети давно

Злой рассвет вены скальпелем вскрыл!
Укусил сердце, плача в тоске.
Я сей ночью надежду убил.
Утопил во Смертельной Реке!

Волны мрачные страшно ревут.
И надежда вовек не всплывёт!
Во глубинах Забвенья — приют.
Не пуститься надежде в полёт.

Я надеялся, только на что?!
Ждал ответа. Молчанье — стеной.
Двести лет или триста иль сто?
Только дружишь ты. Но не со мной!

Только любишь, увы, не меня!
В снах являешься вовсе не мне.
Ты меня позабыла, кляня.
Утопил я надежду в волне!

Чёрный берег оскалился в день.
И Забвения волны ревут.
Стал похож я на жалкую тень.
Во глубинах — не мне-ли приют?!

Мне забыться в Смертельной волне?
Иль сбежать в край отравленных снов?
И надежда рыдает на дне!
Только я умереть не готов…

Сила воли ведь есть у меня.
Жажда счастья пылает огнём!
Позабуду, родная, тебя.
И о том, как летали вдвоём…

Нет, не хватит мне силы моей!
Не смогу я тебя позабыть!
Мимо — сонмы отравленных дней.
Мне второй раз себя не убить…

0

***

elche27

не в сети давно

Ну, ладно, ладно, хватит. Давай не будем ни о чём таком. Каждый будет по-своему греться мёдом и коньяком. В душных чужих квартирах, сидя на кухне, закутавшись в плед. Ночь измеряя пачками сигарет. А где-то осталось море, шёпот волны, прибой. Там же в кучу сложены счастье и покой. Там же на бельевых верёвках развешаны ночи твои без сна. Помнишь, как вместе радовались тому, что пришла весна? Ждали рассвет и бегали к пирсу его встречать. Где это всё?! Потеряно? Можешь не отвечать. Два чемодана скинуты в тамбур. «Пока. Пиши.» Эти слова бы веником да в угол твоей души. Двери закрыты, тронулись, поезд издал гудок. Что ж, се ля ви, поехали с юга и на восток. С шутками, еле сдерживаясь, чтобы не зареветь.
Весело было? Весело.
Хочется умереть.

5

Единственное решение

Rada

не в сети давно

Женщина извивалась на нем и издавала такие звуки, от которых внутри разгорался жар, тело пробивала мелкая дрожь, твердое становилось мягким, а душа выплескивалась наружу, как лава из вулкана, — самого сильного и мощного вулкана во всей Вселенной. Он знал и любил ее всю жизнь, — но он не знал ее до этой минуты. Она знала и любила его всю жизнь, — но она лишь сегодня ощутила его таким, какой он есть на самом деле, целиком, полностью, всего, без остатка. И еще раз. И еще. И она просила еще. Спутанно, страстно, потно. Нуёмно.

Жутко.

Она была старше него на 24 года.

И это было страшно. Страшно круто.

И он сделал ей еще.

«Моя Богиня…», — неслось в его голове.

И еще.

Губами. Пальцами.

И опять губами.

«Клянись, что будешь со мной до конца наших дней!» — расширенные зрачки ее глаз заставляли его клясться. Еще. И еще.

«Я весь твой, твой весь!» — повторял он требуемые ею заклятия.

«Навсегда!» — приказывала она глубоким низким хрипом.

«Клянусь, навсегда!» — отвечал он, опускаясь в ее бездонную глубину.

Она была одинока всю жизнь – до него.

Он не знал никакой другой женщины – до нее.

Потому что мама все время говорила, что бабы – это зло. Наглые хабалки. Хотят отжать у них недвижимость. Что ж еще им надо, этим сучкам. Прописать своих спиногрызов в их двушке. И не факт, что ее отродья будут от него. Надо будет обязательно проверить его отцовство экспертизой на ДНК. И не приводить ее в дом из роддома, пока не прибудут результаты. И вообще, перед тем, как вступать в отношения, надо сначала убедиться, что она не больна СПИДом или еще чем похуже. Пусть сдаст анализы, а потом уже первый поцелуй.

А еще эти хабалки мечтают навесить на него кредит.

Чтобы избежать этого, мама разделила с ним свой кредит на дачу. На кредит уходила ровно вся его зарплата. До копейки.

Зато у хабалок не оставалось на него никаких шансов.

Мамин Петя не должен доверять женщинам. Потому что он достоин только самой лучшей женщины на свете.

И вот она перед ним. Над ним. На нем. Под ним. Она везде. Ее черные волосы – длинные прямые, пахнущие шампунем и кожей ее головы; короткие кучерявые, пахнущие дезодорантом и ее выделениями, такими родными и такими новыми.

Это пугало. И заставляло душу трепетать внутри и выходить наружу. Снова и снова.

Наутро душа была измотана и даже болела немного. Но при виде ее обнаженных ягодиц душа снова затрепетала, а вулкан загудел в ожидании извержения.

А ведь мама говорила, что таким развратным сексом занимаются разве что портовые шлюхи. Скромные девушки знают только одну позу и делают это, стыдливо не открывая глаз. И не чаще одного раза в неделю. И никогда даже намеком не выказывают свою похотливость.

Вот такую девушку должен был когда-то привести маме ее Петя.

Как-то не вязались мамины слова с ее собственными действиями.

От осознания этого вулкан извергался так, что планета могла рухнуть в тартарары, и мог наступить конец света.

 

Конец света случился спустя две недели.

Они не выходили из дома две долгих недели. Пока не закончились яйца.

«Еще!» — требовала мама.

Он не мог ослушаться. Но желание больше не приходило. Оно не могло больше прийти, — несмотря на требования мамы, которые были непререкаемы и требовали немедленного исполнения. Он был послушным мальчиком и всегда исполнял ее веления. Но не сейчас.

Если вначале дрожь ужаса быстро переходила в дрожь похоти, то сейчас его трясло вовсе не от похоти.

Его трясло от мысли. Сначала мысль была такая маааленькая, хиленькая и скользкая, как хвостик головастика лягушки. Ее невозможно было поймать.

Потом сознание уловило мысль, и та стала крепнуть.

«Грех…» — капала мысль на его воспаленное сознание. Вначале отогнать ее было очень просто. Внимание легко переходило на вулкан и черную бездну Вселенной, которая требовала извержений.

«Это же родная мама!!!» — все громче кричала мысль с каждым новым выходом лавы наружу.

«Она ведет себя как проститутка!» — настойчиво пилил мозг внутренний голос. Этот голос назвал себя «Разумом».

«…она повесила на тебя кредит, она никогда не даст тебе потомства, она съела твое будущее…» — вдруг начал структурировано раскладывать ситуацию Разум. – «Ты никогда не будешь настоящим мужчиной! Ты – маменькин сынок, с потрохами!» — насмехался голос. – «И как ты представишь свою “девушку” в приличном обществе?…» — доводил ситуацию до абсурда голос. Это был уже не Разум. Это было Безумие.

Полное безумие.

Да как это вообще могло случиться?!

Безумие хохотало ему в уши, заслоняя мамины требования выйти в магазин и принести ей яйца.

«Ты что, глухой?!» — взвился мамин голос. – «Быстро за яйцами, сказано тебе!» — и она то ли в шутку, то ли всерьез шлепнула его мокрым полотенцем по яйцам.

Он отвернулся и получил полотенцем по голой попе.

Он пытался одеться.

«Останься!» — вдруг велела мать, потянув его за штаны, и взгляд ее вспыхнул. Но разбудить вулкан ей не удалось – несмотря на крики и приказы дать ей то, что она хочет, — но не его губами, и ни чем-либо другим, что попадалось ему под руку.

«Вот тебе деньги – под расчет, чек принесешь!» — она недовольно сунула ему в руку мелочь, осознав, что лавы в вулкане больше нет. – «Не вздумай задерживаться! Через пятнадцать минут чтобы был здесь!»

Подмигнула и пнула его на прощание, закрывая за ним дверь.

Перед прощанием она распахнула халатик и потрясла грудями, простирая голую ногу для пинка.

 

На улице похолодало, свежий воздух отрезвил голос Разума; но он предпочел сдаться перед кипящим Безумием.

Петя шел вдоль торговых рядов «стихийного рынка», где кто угодно продавал что угодно.

Старик с полубезумными выцветшими глазами продавал топор. Старый, очень старый, но хорошо заточенный.

Денег хватило ровно столько, сколько дала Пете мама.

«Ты один живешь, сынок?» — спросил зачем-то старик, протягивая Пете топор. – «Молодые должны жить отдельно! Я вот только недавно разъехался, и только сейчас зажил нормально!» — он попытался улыбнуться одним глазом. Второй застыл в постинсультном параличе. – «Жизни-то у меня и не было, сейчас-то хоть есть!» — заулыбался старик убогим беззубым ртом, пряча Петины монеты в свою обшарпанную драную куртку.

 

Петя поднимался по ступенькам, шаг за шагом. Первый этаж. Второй. Третий. Его этаж – последний, пятый.

Стасик, Бабан и Леха, которые расслабленно тусили в пролете между четвертым и пятым этажами, сидя, как всегда, на корточках с «Игорем», уставились на Петю.

Тот хотел было проскочить мимо них, загородившись топором.

Но Бабан выставил ногу вперед, преградив Пете путь.

«Ну чё, бабу, наконец, завел себе, Жмырь, ага?» — солено усмехнулся Бабан.

«Две недели ору стояло на весь дом!» — сально прищурился Леха.

Стасик тихо хихикал, подавившись дымом.

На череп Стасика и пришелся удар топора Пети, который рассек его лицо пополам.

«Ментов зовите, уроды. Чё пялитесь?» — обратился Петя к онемевшим Бабану и Лехе.

 

Полицейских Петя умолял дать ему максимальный срок.

«Да зачем тебе?» — недоумевали те.

«Вы не понимаете. Мне нужно быть от мамы как можно дальше. Как можно дольше. Очень далеко. Дайте мне по максимуму. Я же для этого человека убил. Умоляю вас. Вы просто не понимаете. Ну пожалуйста. За тяжкое. С отягчающими. Надолго. Да хоть навсегда. Ну пожалуйста. Ну поймите же меня…»

«Будешь приставать и мешать дело делать – мы тебе на весь срок домашний арест назначим. С мамой твоей…» — менты грохнули со смеху, глядя на вытянутое лицо Пети, который не сразу понял шутку.

4

Завтра

АдминБот

не в сети давно

Завтра все не наступало. Обещало так много, но не выполняло. Завтра должен был прийти папа. Однажды он ушел и закрыл дверь. И незаметно переместился в завтра. Иринушка даже принесла к двери стул, залезла на него и посмотрела в глазок. Папы там не было. И завтра тоже не было. За освещенной площадкой сгущались тени. Может быть, завтра пряталось в этой темноте. Мама сказала:
— Иди спать.
— А когда придет папа? – спросила Иринушка.
— Завтра придет, — пообещала мама.
Иринушка взяла с собой кролика, положила рядом на подушку и шептала ему в пушистое ушко, что папа придет завтра. Кролик тоже ждал папу, вдвоем ждать легче.
Они с мамой остались в сегодня, скучном и сереньком, как осенний дождь. Это сегодня все длилось и длилось. Иринушка засыпала и просыпалась, собиралась в садик, потом ее забирала мама, а папы все не было. Иринушка догадывалась, что это все потому, что завтра где-то задерживалось. Перед сном мама читала вслух книжку, Иринушка с кроликом сидели и молчали. Потом мама говорила:
— Ты совсем не слушаешь.
Иринушка прижималась к маме вместе с кроликом, спрашивала:
— А завтра когда наступит?
— Наступит, — сказала мама. Положила книгу на стол и укрыла Иринушку одеялом. Вышла и притворила за собой дверь. Иринушке стало страшно. Она выскользнула из постели, на цыпочках подошла к двери и посмотрела в щелку. Мама набрала номер на телефоне.
— Она тебя ждет, каждый день спрашивает, когда наступит завтра, — сказала мама трубку.
Потом помолчала и добавила:
— Все с тобой ясно.
Иринушка поняла, что мама разговаривала с Завтра, и ей все с ним ясно. Может быть, раз теперь все прояснилось, завтра, наконец, наступит. Девочка посмотрела на кролика, он был с ней согласен. Она облегченно вздохнула и легла в кровать. Кролик тихонько сопел рядом. Это успокаивало. Иринушка погладила кролика и даже похлопала его по спинке: спи, спи. Так укладывала ее спать мама. Иринушка нахмурилась, что-то было не так. Как-то не очень радостно произнесла мама это «все с тобой ясно». Скорее, хмуро. Но все-таки она с Завтра поговорила. С папой мама тоже часто была хмурой, даже ругалась. Иринушка замирала рядом с игрушками, кролик навострял ушки. Родители приглушали голоса.

Утром позвонил папа, сказал Иринушке, что он заберет ее из садика, и они пойдут к нему в гости. Мама повязала дочке бант, внимательно на нее посмотрела:
— Собственно, почему ты должна ей нравиться?
— Кому? – спросила Иринушка.
— Никому, — ответила мама. – Никому ты не обязана нравиться.
Помолчала, потом добавила:
— Там у папы другая жена. И девочка. Они ему никто, но он с ними живет, вот так вот.
— Другая дочка? – переспросила Иринушка.
— Нет, это чужая дочка, просто он с ними живет, — объяснила мама.
— А с нами он будет жить? – Иринушка уставилась маме прямо в глаза и не моргала от напряжения. Ей надо было все понять и объяснить кролику.
— Поужинай нормально в садике, — попросила мама. – В гостях особо не ешь. Вообще, лучше попроси папу погулять с тобой на улице.
— Чего в гости потащил, стресс какой для ребенка, — вздохнула мама.

В садике Иринушка ела плохо, няня села рядом, хотела ее покормить, но девочка не разжимала губы. На полднике съела печенье с чаем и подумала, что няня обязательно пожалуется маме, и та будет ее ругать за плохой аппетит.
Иринушка думала о другой девочке, к которой ушел папа. Другой девочке и другой жене. Она побаивалась эту женщину, и даже девочку тоже чуть-чуть боялась. Может быть, девочка лучше себя ведет, не балуется, как Иринушка, поэтому папа ушел к ним жить. Или она красивее Иринушки. После сна Иринушка попросила няню завязать ей пышный бант, потом придирчиво смотрела на себя в зеркало. Вспомнила, как мама говорила бабушке:
— Я ведь не жена ему, ты забыла? Запретили мне с ним расписаться. За приданое боялись, что квартиру начнет делить. Теперь он вольный ветер!
— И правильно сделали, что запретили, — согласилась бабушка. – Сейчас бы на улице с голым задом осталась! А так пришел с пакетиком и ушел с пакетиком.
Значит, мама не жена, а та тетя жена, нахмурилась Иринушка. Может быть, и та девочка дочка. Раз все так запутано.
Когда за ней пришел папа, девочка подошла к нему степенно.
— Ну, по йдем за подарками. – улыбнулся папа.
— За подарками? – удивилась Иринушка.
— Дома тебя ждут подарки, — серьезно сказал папа.
Девочка вложила в папину руку свою и доверчиво пошла за ним.

Папина другая жена Иринушке не понравилась. Девочка села за стол, но есть не стала. Ей не хотелось, и потом, так просила мама. А конфету взяла и положила себе в карман. Потом другая жена принесла Иринушке куклу. А другая дочка прошептала Иринушке на ухо:
— А мне мама купила куклу лучше, чем тебе.
Иринушке другая дочка тоже не понравилась. А сама Иринушка им нравиться не обязана, так мама сказала. Другая жена хотела постелить Иринушке в комнате с другой дочкой, но девочка заплакала и попросилась домой.
Они с папой спускались на лифте, потом шли к машине, а Иринушка крепко держала папу за руку.
В машине она спросила его:
— Ты будешь делить с нами квартиру?
— Нет, — удивился папа.
— Тогда забери у них свой пакетик, и пойдем домой, — попросила девочка.
— Какой пакетик? – снова удивился папа.

Дома папа положил Иринушку спать. Кролик ее ждал на подушке, с ним девочке было спокойнее. Иринушка взяла кролика, и они вдвоем прижались к папе.
— Закрывай глазки, — сказал он.
— Я не хочу, чтобы наступило завтра, — покачала головой девочка.
— Но ведь всегда наступает завтра, — не понял папа.
— Если наступит завтра, ты опять уйдешь, — объяснила Иринушка. – Я хочу, чтобы всегда было вчера.
— Так не бывает, — грустно сказал папа.
— Бывает, — ответила Иринушка.

2

…музыка и свет

АдминБот

не в сети давно

…музыка и свет
в полуночных окнах,
женский силуэт
и душа промокла.
И прошлепал дождь
босиком по лужам,
ты кого ты ждешь,
я кому-то нужен.
А на крышу влезть
вопреки разлуке?
Скажешь, это жесть?
Ну, хотя б от скуки.
Полизать Луну
прямо посередке,
выпить тишину,
поорать в две глотки,
подстеречь рассвет…
Окажи мне милость!
Лирика… Поэт…
Осень… Не случилось.
Зыбкий силуэт.
Дождь. Мы не знакомы.
И напротив нет
ни окна, ни дома…

4

С грустью в бездонных глазах

Вор4ун

не в сети давно

Вчера выдался тёплый денёк, и я вышел погулять по саду. Сад преобразился после обрезки, посветлел, как бы приподнялся над землёй.
Орех стоит голый, ловя обнажённым телом последние лучики тепла, он экстремал. У него нет полумер — или всё, или ничего. Помню его ещё слабым прутиком, выросшим из уроненного вороной орешка. Теперь это огромное дерево занявшее весь угол, в который я его пересадил. И не просто занял угол в акр, а и вывел оттуда всю остальную растительность. За это я его отгородил сеткой и оставил в птичьем загоне для тени. Летом там красота.
Вишни сменили одежду на жёлто-красную обнову, эти деревья всегда только радуют. Весной — обильным цветением, в начале лета — сочной ягодой, осенью — своим двухцветием, зимой кисло-сладким вареньем. Обожаю зимним вечером пить чай с этим вареньем, смакуя и обсасывая косточки, как круглые кусочки лета.
Айва стоит вся зелёная, как будто её не касается время, текущее мимо неё. Густая, тёмная зелень, разреженная жёлтыми шарами плодов. Обожаю запах айвы! Какой-то секретный эликсир молодости. Возьмёшь огромный жёлтый плод, поднесёшь к носу и втянешь в себя аромат, непонятно откуда оказавшийся на Земле. Явно инопланетяне бросили огрызок своего инопланетного лакомства, а оно пустило корни, вытянуло ветки к солнцу, которое одно на всех. Поэтому и плевать ей на земной календарь – всем холодно, а она живёт воспоминаниями о лете, голосуя за него зелёными листьями и жёлтыми плодами в середине ноября. Один плод сорвался с ветки и с лёгким гулом, как астероид, врезался в землю. Тут же подскочила курица и стал клевать твёрдый плод. Женщины! Ведь твёрдый, но знает, что там витамин Е, разглаживающий морщины на гребешке и сережках, вот и разбивает клюв о астероидную прочность айвы. Что ж, красота требует жертв.
Тут же, заинтересовавшись, к курочке подскочил петушок… Вообще-то у нас их четыре. Один двухгодовалый белый, вежливый красавец, а остальные три бандита появились в этом году. При том, что они сопляки по возрасту, по размеру они превзошли «деда» изрядно и, несмотря на отсутствие прямых конфликтов, ведут себя по-хамски. Вот и сейчас, он поставил по-хозяйски лапу на спину курочке, требуя повиновения. Та, оставив айву, присела в ожидании, но Петя, увидев двоих дружков, дерущихся в стороне, бросился к ним. Я ж говорю – хам. Вообще петухи изумительные, огромные, ярко-красные, ещё не научились петь, но попытки отличаются удивительным тембром, как полковая труба, трубящая побудку. Смотрю на них и сердце наполняется грустью. Вот бегают, дерутся, курочек топчут, радуются жизни, собственному здоровью, перспективам и прочим радостям и не ведают, что топор наточен и вечером все трое будут на разделочном столе.
Так и мы – люди, спорим, пробиваем головой стены, боремся, побеждаем… И не знаем, что кто-то уже смотрит на нас с грустью в бездонных глазах.

2

Нашептала осень

АдминБот

не в сети давно

Маленький, ярко-жёлтый. Время пришло…
Ветер подхватил, закружил. Выше ветки родной, выше крон, выше крыш!
Какое чудо – дождик не сверху, он повсюду. Смешной, щекотный.
А мир такой огромный! Не два муравейника, а целых пять! Не десять деревьев-соседей, а… сколько же? И солнышко ближе. И облака. Вот туда бы! Или выше? Что там – выше?..

…Ших-ших. Сонная, грязная метла по асфальту, тяжёлая поступь старых, непослушных ног. Ших-ших.
Растёт куча собранных листьев. Мокрых, дряблых, рваных.
Вместе проще жить.
Вместе проще гнить.
А его, маленького и ярко-жёлтого, ветер-хулиган — в самый центр огромной лужи. Что теперь? Как? Один?
Для букета не годится – не кленовый. И в гербарий не попадёт – лужа же…

Как все, родился.
Как все, жил.
Как все, умрёт.

Но есть одно крошечное отличие. Есть! Не каждому понятное, не всеми различимое.
Когда все падали – он летал.

Джулия Лу

1

Осень. Ни о чем

АдминБот

не в сети давно

День состоял из непрерывно меняющихся необходимых дел. И когда первая их часть, срочная, оказалась позади, до обеда оставалось не менее часа.
Я тихонько ехал на своей «Киа Рио» в направлении дома мимо нашего небольшого городского парка. Вокруг бушевала своими буйными красками осень. Я вдруг подумал: «Хорошо бы сейчас остановиться, бросить все дела и пойти в этот прекрасный манящий парк, ведь осень не вечна, и скоро вокруг будет холодно, ненастно, неуютно.»

Поддавшись порыву, я остановил машину, мягко припарковав ее на обочину.
Прямо передо мной была широкая просека. Она проходила через весь парк, по краям ее росли огромные березы, создавая собой очень широкую аллею. Деревья были очень большие, но при этом оставались очень изящными, словно красавицы на конкурсе красоты. Я поднял голову вверх — ветер играл листьями берез, словно шелковыми кудрями. И хоть небо  было хмурым, затянутым серыми облаками, золотисто-желтые листья берез делали парк праздничным и веселым.

Настроение мое плавно поползло вверх, я был даже слегка взволнован. В нос резко и приятно пахнуло сырым листом, вчера целый день шел дождь. Этот запах невозможно спутать ни с каким другим — пахло мокрой землей, грибами и спелыми листьями, — настоящий запах осени.

Метров через десять, справа, в глубине парка открылась потрясающая картина — там росла семья кленов. Все пространство на протяжении метров пятнадцати-двадцати от корней до кроны было заполнено ярко-желтыми, крупными, золотыми листьями, отчего все пространство казалось золотым. Дух захватывало от такой красоты. Темные, почти черные стволы кленов рисовали совершенно необычную какую-то сказочную картину, отчего и парк в этом месте казался сказочным.

Но дальше, дальше… Я неторопливо шел по краю просеки, стараясь не натаптывать подошв ног. Просека была усыпана листьями не густо, отчего на земле рисовался черно-золотой ковер. По краям просеки сохранилось немного  травы, местами еще зеленой. Метров через тридцать, влево от просеки, побежала вьющаяся дорожка. Я свернул на неё.

За парком, было видно, осуществлялся нерегулярный уход. Местами он совершенно зарос тоненькими и молодыми кленами, создавая загущенность, сквозь которую было невозможно пройти. В других местах прошла вырубка, и крупные березы стояли просторно, вальяжно и даже немного торжественно.

Мне вспомнилось, что в детстве я думал о деревьях только с точки зрения заготовки дров для печки. Нам с братом все время приходилось заниматься их заготовкой. Мы пилили их ручной пилой на специально сбитых козлах, потом кололи большим топором. Да разве еще деревья привлекали наше внимание в раннем мальчишеском возрасте, будучи объектом наших игр. У моей бабушки росла огромная черемуха, и мы трое: я, мой брат Володя и еще двоюродный Саша, взбирались на дерево и подолгу сидели, лазали, кушали ягоды, осматривали с высоты окрестные сады. Все это нам очень нравилось, мы могли провести на дереве два-три часа.

Когда я был совсем взрослым, мне пришлось работать на разных стройках. И там уже деревья воспринимались как строительные материалы. Вот это — хорошие сосновые доски, тридцатка, самые ходовые. А это — дубовые, они хоть на брус, хоть на полы — долговечные, прочные, практически вечные. Однажды как-то попала лиственница и мы с удивлением смотрели на ее нежный светло-зеленый цвет. Да еще удивлялись — такая тяжесть!

И только теперь я воспринимал деревья как часть этого мира, часть природы и даже как живые существа. Каждое из них было особенное и, казалось, даже имело свою собственную душу.

Убегающая дорожка привела меня к кусту шиповника. Он стоял уже практически голый, колючий, но ягоды крупными оранжевыми и красными каплями светились между тонкими ветвями. Я не удержался и нарвал горсть в карман куртки. Захотелось, чтобы эту красоту увидела моя дочь Надюша. Она получает образование на архитектурном факультете, и мне нравится говорить с ней о живописи, красках, колористике, вообще об искусстве, природе и красоте.

Надо будет заварить шиповник. Вечером, когда соберется вся семья за ужином, девочки прозябнут от вечерней дороги домой, тут как раз хорошо чай с шиповником.

Неожиданно дорожка вынырнула из парка. Перед глазами распахнулось открытое пространство. Невдалеке, прямо перед кручей спускающейся к Дону, был виден памятник 2-й Воздушной Армии. Высокая стелла, на вершине которой три самолета.
Справа сквозь заросли парка проглядывали Византийские купола Свято-Митрофановского храма.

Мое внимание привлекло совсем другое. На голой плешине холма, покрытой желто-зеленым травяным ковром, стояла одинокая рябинка. Она была так хороша, густого ярко-красного сочного цвета, я даже вздохнул. Ее можно было сравнить разве что с ярким нарядом славянской женщины в национальном костюме, на свадебном торжестве. Когда и женщина — красавица и костюм ее самый нарядный, и в пляске-то самая ладная, и уже нет возможности отвести взгляд, а хочется только любоваться и любоваться.

И совсем по-другому смотрится листва дуба. Она уже и не зеленая и еще не желтая, какая-то, словно одежда солдата в Великую Отечественную. И сам он весь, дуб, словно крепкий мужчина — веет от него надежностью. И дух от него особенный, лесной, какой-то настоящий. Есть предание, что выздоравливают больные люди от воздуха дубрав.

А вот еще диво: Деревья вокруг во всех теплых оттенках от желто-зеленого до темно-красного, бордового и даже красно-коричневого. И вдруг рядом деревце —тоже рябинка, изумрудно-зеленая, как-будто весенняя, и на нежном ее платье яркие кисти красных ягод. Не пришло видно еще  время её увядания, ещё покрасуется.

Время уже мне возвращаться. Достал мобильник, грех не пофотографировать такую красоту. Вспомнилось, как еще в армии бродили мы с дружком моим Игорьком Варнавским по осенней Прибалтике. Он тогда учил меня как правильно фотографировать да и, пожалуй, как видеть красоту природы.

— Вода на фото всегда живая, — говорил он, — хоть это озеро, хоть речка, хоть ручеек, хоть маленькая лужица. Природа всегда живая и естественная. И если на фото будет много природы, то и фото будет естественным.
Игорь, Игорь, не побродить мне больше с тобой по озерам и лесам, не услышать твоего тихого доброго голоса, не полюбоваться еще раз красотой нашей неброской и трепетной природы. Зачем ты так рано оставил этот мир?
Накатила грусть. Так всегда: потом жалеешь, что не встретились почему-то больше после службы, что не догнать уже этой встречи. Разве, может быть, потом, когда я тоже уйду в мир иной…

Мой блуждающий взгляд остановился на чистом, словно слеза, стволе березы.
— Ответь мне, милая березка, почему это наша жизнь складывается вся из несостоявшихся событий, которые могли бы сделать ее по настоящему счастливой, а мы все несемся и несемся со своими обыденными делами, а главного, пожалуй, сделать-то и не успеваем? А там глядь — и жизнь позади.

Мои усталые ноги принесли меня к знакомой просеке. Вот уже и мой автомобиль, припаркованный у обочины. Хлопает дверца, и я тихо трогаюсь по дороге в направлении моего дома. Вот и все.

Юрий Иванников

0

Грех

Вор4ун

не в сети давно

Грех на мне тяжкий, пришла пора покаяться.

Эта история из службы моей. Ну, по порядку.

Время от времени я «Одноклассники» мониторю. Ищу армейских друзей и друзей по учёбе. Потому как есть такие воспоминания, которые как гвоздь в солдатском сапоге – и вытащить нечем, и колется, идти дальше не даёт. И вот в один из таких мониторингов набрал я своего лучшего друга, а он вот он, живой и почти не изменился. Кинул я ему сообщение, не сразу, но ответил. Созвонились по скайпу и 5 часов: « А помнишь? А ты помнишь?» Он и напомнил. Не то чтобы я забыл этот случай, просто он завалился за сундук моей памяти, не достать было без посторонней помощи.

В один из дней службы приехали к нам из учебки новые сержанты – молдаванин Жан и армянин Лёва. Жан и стал позже этим самым лучшим другом, а с Лёвой всё наоборот. Я уже писал где-то про него, что невзлюбил и он меня лютой ненавистью. Почему – не знаю, но прозвище благодаря ему я получил. Парень он здоровенный был, при моих 174 см его 190 с лишним внушительно смотрелись. Тем более пояс у него, по разговорам, какой-то был. Так вот, всем тумаки раздаёт, а меня не трогает.

– Не смотри глазами своими, — кричит, — почему тебя бить не могу? Колдун ты!

А мне что? Не можешь так не можешь, пусть мне хуже будет. Старался держаться от него подальше. Так он что гад удумал? Он стал своих земляков из других частей на меня натравливать, а так как мы с Жаном как сиамские близнецы были, то и ему вместе со мной однажды перепало. К счастью, другие части не часто к нам в командировку заезжали, точнее, один раз мы огребли, но запомнили надолго.

Событие, к которому я подвожу, случилось через полгода после того «огреба». Я уже отслужил год, заматерел, прибурел и не ждал милости от командиров, поэтому, чтобы не мёрзнуть в холодной казарме в лютый мороз, я погрёб к Жану в кочегарку техчасти, где он был в наряде.

Мороз был действительно лютый, плевок замерзал на лету, значит ниже –45 было, прохожу мимо дежурки – это вагончик такой, слегка утеплённый из досок, с печкой, а снаружи железом обитый. Так вот, только я с ним поравнялся, дверь открывается, высовывается оттуда прикомандированный и орёт:

– Эй, ты! Вон туда иди, там дрова есть, сюда неси! Давай-давай!

– Не оборзел? – спрашиваю. – Ты кто такой есть, чтобы мной тут командовать?

И тут в дверях Лёва появляется, посмотрел на меня, потом что-то по-своему сказал, и из вагончика выскакивают четверо его земляков и начинают меня мутузить. Не так сильно они меня отмутузили, как я разозлился, но злись-не злись, а на моей стороне только правда, а на их — явное численное превосходство, подогретое алкоголем и, судя по запаху из дверей, коноплёй.

Встал я после того, как они меня устали пинать, и поковылял в кочегарку. Пришёл злой как чёрт, рассказал другу. Он сразу бросился за меня мстить, но я его остановил. Сели и стали план мести строить. Короче говоря, решили мы его убить. И так решали, и этак, а не получается безукоризненно, то так палимся, то этак. Утро вечера мудренее, легли спать. Ему что, он сразу задрых на своём котле, а мне на лавке твёрдо – бока-то болят. И тут, пока я ворочался, план и сросся. Встал я потихоньку, сходил слил ведро бензина, потом набрал ведро горячей воды и с двумя вёдрами пошёл к дежурке. Время было уже часа четыре утра, поэтому я не боялся, что кто-то меня увидит. Мороз трещал, и я боялся только одного, что вода в ведре замёрзнет раньше срока. Пришёл и стал поливать водой щель между дверью и коробкой. Ведь если подпереть дверь, есть опасность, что подпорка не сгорит, потом её найдут и станет понятно, что этих гадов сожгли. Залил. Залез на крышу и стал поливать вагончик бензином в районе трубы, чтобы подумали, что от печи загорелось. Облил. Скрутил факел и бросил на вагончик.

Загорелось хорошо, через минуту занялось всё сооружение, внутри раздались крики, стук в дверь, но я стоял и смотрел. Не мог понять только одного, почему чем больше разгорался огонь, тем холоднее мне становилось?

От холода я и проснулся. Было уже утро, Жан открыл кочегарку и чистил котёл. Я рассказал ему сон.

– Так и надо сделать, – одобрил он, – никто даже не догадается, что это мы подожгли. Надо только узнать точно, когда он здесь в наряде снова будет. Во козёл, лёгок на помине.

От сторожки в сторону кочегарки шёл Лёва. Вид у него был само раскаянье – плечи опущенные, глаза в пол. Подходит ко мне.

– Колдун, не сделай так…

– Как не сделай? — пытаюсь я понять.

– Ты знаешь, – и достаёт из-за пазухи бутылку коньяка! – Вот, командиру хотел, возьми, только не сделай так.

И ушёл.

Через пару дней зашёл ко мне земляк, который не то чтобы дружил с Лёвой, но косячок они иногда один на двоих делили.

– Ну, что, Колдун, – смеётся, – как ты так Лёву напугал?

Мы с Жаном вытаращили глаза.

– Короче, Лёва рассказал, что ты самый настоящий колдун. Когда они с земляками набухались и заснули, его разбудили шаги на крыше, как будто кто-то там ходит и что-то льёт. Он хотел выйти, но дверь не открывалась, через минуту запахло дымом. Они поняли, что горят. Лёва выглянул в зарешеченное окно – на улице стоял ты и смотрел на огонь. Он опять рванулся к двери, ударил её ногой, и она открылась. Они вывалились на улицу – тебя не было, ничего не горело. Посовещались с земляками и решили, что ты какое-то слово армянское… короче, колдун по-нашему.

– Меньше курить всякую дрянь надо, – проворчал я.

С тех пор так меня в части и звали. Наверно, кто-то скажет, что тут нет мистики. Но я о грехе. Ведь я реально готов был его убить, и не одного, а этот холод от огня как будто остудил мою злость.

А когда я уходил на дембель, пришёл Лёва и принёс бутылку коньяка, распили вместе со всеми, обнялись, попрощались, и только тогда я понял, что оставшийся с того события год я его почти не видел. Хотя служили в одной роте.

1

Неожиданная помощь

Вор4ун

не в сети давно

Было это тогда, когда я белоголовым, голубоглазым сорванцом бегал, где мне вздумается, не зная бед и забот, было мне лет 5. В те времена родители не боялись отпустить одного ребенка на улицу, хотя не то, что мобильных, простые телефоны были редкостью, а телевизор приходили смотреть все соседи. Жили мы в Казахстане, где я и родился, на самой окраине города. После нашего дома еще один и степь, дальше сопки и лес. Ну вот, с утра моя сестра дала мне кусок хлеба, посыпанного сахаром, и вытолкала на улицу, чтоб не мешался. Я и не сильно сопротивлялся, потому что с друзьями собирались пойти в лес к муравейникам. Друзья мои кто на год, кто на два старше меня. Пришёл к одному – нет его, к другому, его мать говорит — в лес ушли. Ну что же, пойду один, найду их в лесу, там разберемся. Пошёл. Дошёл до берёзовой рощи, где мы обычно играли в свои игры, нет их, пошел искать, крича на весь лес, тишина, никто не отзывается. Перевалил через гору и увидел невдалеке сосновый бор. Огромные сосны, ровные как мачты кораблей. Мне рассказывали об этом боре старшие братья и давно обещали меня туда взять, но всё как-то не до меня им было. И скорее всего мои друзья пошли туда. Я пошёл, бор, казалось, был совсем рядом, только пройти ковыльное поле. Погода была прекрасная, над головой заливались жаворонки, впереди, как серебро сверкал на солнце ковыль. Лес не спешил приближаться, но цель поставлена, фон для её достижения отличный, и я брёл, мечтая, как я напугаю этих гадов, которые не дождались меня. Кстати, именно тогда я осознал, что умею думать, правда тогда я назвал это «говорить без звука» и мечтал изобрести им месть с помощью этой своей новой способности… Наконец, когда ноги меня уже еле несли, я добрёл до бора. Знаете, как будто посреди знойного дня зашёл в затенённую комнату с включенным сплитом. С первым вздохом густого соснового воздуха, вернулись все мои силёнки, потраченные на долгий переход. Под ногами лежал толстый мягкий ковер из опавших сосновых иголок с редкой травой, вдоль тропы росли тёмно-бордовые колокольчики, которые, если потрясти, издавали, нет, конечно, не звон, а какое-то приятное постукивание. Под соснами прятались огромные муравейники, я очистил длинную травину, облизал её и подержал над муравейником. Бесчисленные жители, к моему удовольствию атаковали травинку, после чего я облизывал её кислую и ароматную. Набродившись, я лег на мягкую сосновую подстилку и стал смотреть на верхушки сосен и бегущие в вышине облака… Проснулся я от тихого ласкового голоса. — Откуда ты забрёл сюда, внучёк? Рядом на старой поваленной сосне сидели старички, дедушка и бабушка, и смотрели на меня с такой теплотой, что я не испытал никакого страха. У их ног стояли туески с какой-то ягодой. Только тогда я понял, как я проголодался. Солнце уже было почти над горизонтом, а я ничего не ел кроме куска хлеба. Бабулька разворачивала свертки. — Иди внучёк, покушай, набегался, поди? Хлеб с маслом, вареное яйцо и ягоды из туеска и чистая, сладкая родниковая вода. Я в пять минут наелся и стал озираться, ища направление для возвращения. -Пойдём, мы тебя отведём, — сказал дедушка. Мы шли, они держали меня за руки, а я рассказывал им про Серёжку и Марата, которые не дождались меня, про муравьёв, про сосны, про маму. Они слушали, улыбаясь, лишь изредка задавали какие-то вопросы. Дорога пролетела незаметно, казалось, только вышли из бора, а мы уже на краю рощи, с которой началось моё путешествие, пройдя немного по дороге в сторону города, старички остановились. — Ну вот, тебя уже встречают, — сказала бабушка, показывая на бегущую мне навстречу сестру с её подругой, ниже на дороге стояли мои друзья. Я помахал ей рукой, потом обнял и поцеловал бабушку и дедушку и, помахав им рукой, весело побежал навстречу сестре. — Ты где шлялся, горе луковое, — причитала сестра, — я уже с ног сбилась, всех обежала, а ты разгуливаешь. — Да что ты ругаешься, меня дедушка с бабушкой покормили и проводили до сих пор. Ты же видела. Сестра переглянулась с подружкой. — Какие дедушка с бабушкой? Мы тебя от рощи увидели, ты один шёл… Через много лет мы вспоминали этот случай, она говорит, что я шёл от рощи, держа руки немного вверх, как будто держал кого-то за руки, а потом делал какие-то странные движения, как будто обнимал и махал рукой в сторону леса и кричал: «Приходите к нам в гости». За все последующее время, мне никто так и не смог объяснить, кто это мог быть.

0

Пьета

Pupsik

не в сети давно

По городу древнему носятся слухи:
Не молод ли гений? Его ли рука?
Из мрамора хладного скорбные муки
Извлечь и заставить застыть на века…

А мастер, для Рима пока неизвестный,
Не слышит, не видит, не знает живых.
Поёт ветер в роще оливковой песни,
И притчи библейские чует он в них.

Он видит как в мороке: маленький ослик
Везёт в торжествующий Иерусалим
Великого и долгожданного гостя,
Листами от пальм устлан путь перед ним.

Всё пережил с царём скромный художник:
Признания сладость и казни полынь.
И он лишь обязан, и только он сможет
Рукам Материнским доверить святыню.

Пусть лик Чистой Девы над сыном склонится,
И пусть на изломе замрёт взмах руки,
А скульптор – единственный из очевидцев
Отрубит от мрамора смерти куски.

Что слава? Что деньги?
Ничто перед жизнью.
Вот мастера имя с Тем кто воскрес.
К Пьете идут не как к символу тризны,
А чтобы запомнить одно из чудес.

0