Ад — это вода

Starling

не в сети давно

Ад — это не огонь. Ад — это вода. Безграничность черного моря,без перерыва играющего горькими мускулами волн. Первобытный хохочущий великан одной рукой запросто вскидывает корабль так, что его нос почти упирается в зенит, а потом, гулко ухнув, чудовище бросает игрушку, и все летит в бездну — палуба под ногами, сумеречный свет иллюминаторов, старое фото среди карт на стене. А собственный желудок упирается в горло. Затем — удар, и корабль захлестывает с бортов. И так — каждую минуту — десять секунд покоя, полминуты на подъем, судорожный миг на вершине, и — полет. Шестьдесят раз в час. Тысячу четыресто сорок раз в сутки. О годе — страшно думать. Но именно этими перекатами вахтенные меряют время: треснувший немецкий хронометр мертв уже восемьдесят пять лет.
А день не наступает. Из года в год черная ночь сменяется штормовым сумраком совершенно произвольно — сводя с ума, выбивая из души последнюю стабильную опору, как волны — палубу из-под ног. Ночная буря бесконечна. И это их ад. Больше полувека вода раскачивает корабль, и уже непонятно — взлетает он на волну или падает с нее: верх и низ заменила вода. Порой кажется, что даже если машины и набрали бы мощности, достаточной, чтобы судно взлетело с гребня очередного вала, то реальность поменялась бы местами, и полет превратился бы в очередное падение. Просто без переломной секунды.
Мрак, сырость, качка, многолетняя борьба со штормом. Люди превратились в тени. С глухим отчаянием выходят на вахту, борются, работают… А потом — молча расползаются по своим углам и словно исчезают во мраке. Можно было бы сойти с ума, но безумие — рай, здесь этой роскоши нет. А вот боль разума от вечного балансирования на грани сумасшествия — сколько угодно. Это часть ада. Эрнст назначает вахты и следит, чтобы все на них выходили. Пресекает ссоры и отчаянные драки сходящих с ума людей. Требует следить за внешним видом и одеждой — моральное падение человека начинается с беспорядка в вещах, с равнодушия к себе. Одно время он пробовал собирать свободных в кают-компании, но затея провалилась: люди слишком отчаялись, чтобы забыться в беседах и песнях. Все почти сорвались, почти обезумели. Эрнст — капитан двух тысяч человек. Он не имеет права на срывы. Это — непозволительная для него роскошь, когда речь идет об экипаже.
Котлы едва набирают мощность — мазут больше похож на отработку. Он, как и все вокруг — отвратительного качества. Лампы — едва светят, огонь — почти не греет. Одежда — всегда полусырая и холодная. Еда без вкуса, и ее куски стынут в горле. Никто из коков не виноват — это тоже часть ада. И каждое утро любой матрос просыпается, дрожа от холода в мраке. Каждый матрос с отвращением глотает безвкусную тушенку со стылой лапшой. Каждый матрос, чуть разогнав работой кровь, целый день летит к черному небу и падает с него. Чтобы через две отбитые рынды снова при камбузе проглотить свою порцию, и, упав под сырое одеяло, спасительно отключиться.
Порты бывают редко. Там также вечная ночь и сырость. И также негде согреться, нет яркого света. Лишь день отдыха от волн, чтобы залить в цистерны новый дрянной мазут и загрузиться провизией. На новости надежды нет. У всех одна и та же вечная буря. И капитаны других судов молча пожимают плечами при встрече. А у портовых работников свой ад — не лучше.

Лишь иногда можно услышать о встрече с Иными, для которых ад — вполне себе комфортная жизнь после земной. Здесь они и черти, и ангелы, и помощники, и каратели. Да вот только даже в них не верится. Быть может это — лишь спасительные байки для ломающегося разума, этакаяя религия в аду. Лично Эрнст за восемьдесят пять лет не встречал ни одного, хотя наслышан предостаточно. Редкие портовые байки об Иных… А еще — куда более редкое слово… Искупление…
Но сутки заканчиваются, и корабли снова уходят в многомесячную болтанку. Этого не избежать. Пожелай они искать порт раньше времени — просто не нашли бы его. Да и просто искать его — не выходит. Порт сам негаданно появляется по курсу, когда горючее и припасы на исходе. Или — когда давно закончились. И лучше не пытаться все истратить быстрее, в расчете на скорую встречу. В первый год так и сделали. Порт не появился и голодный экипаж три месяца мерз у остывших котлов, а потерявший ход корабль болтало куда больше и наполовину затопило. Дезертиров нет. Эрнст допрашивал — кто-то сознавался в намерении сбежать в порту, но, как они все говорили, всегда их планы просто вылетали из головы по прибытию.
Ад оставался адом. Ничего нельзя изменить и ни к чему нельзя привыкнуть.
Корабль глух и слеп. Сняты вахтенные с радиодальномера и все связисты. Радиосвязь не принимает даже помех и бесполезно что-то передавать в мертвый эфир. Это приводит дежурных в отчаяние. Пришлось дать им вахты матросов, чтобы уберечь от срыва. Акустиков же, напротив, не загонишь к наушникам. Это стало понятно в первую же неделю пребывания здесь. Ребята отказываются работать на шумопеленгаторе, но связно объяснить ничего не могут. По их рассказам, вместо шума течений они слышат крики — надрывные, бессвязные… Иногда в многоголосом хоре боли кто-то начинает выкрикивать их имена, просит, проклинает, требует капитана… Беднягу Гюнтера хватило на одни склянки, потом он сутки рыдал в углу, все повторяя: «это не вода! Мы не по воде плывем! Это не вода! Она знает нас! Это не вода!» Впрочем, колбасник оказался крепким малым — скоро оправился и даже сумел сам убедить себя, что ему померещилось. Но к наушникам все равно не подходит. Эрнсту совершенно плевать — что это за вода и вода ли вообще. Здесь обо всем можно только гадать. А у него другие заботы — на нем экипаж. Все две тысячи парней, которые еще чего-то ждут.

Вахта в капитанской рубке — опостылевшая рутина. Ничего нового из года в год — только бесконечные горбы морских валов. И Эрнст вздрогнул, увидев на носу чужака. Почти сотню лет никто новый не появлялся на корабле. И неоткуда ему было бы взяться в такую бурю. А этот спокойно держится одной рукой за леер и глядит по курсу. Внутри Эрнста все рухнуло и ноги предательски подкосились впервые за все время здесь — Иной. Не так много ходило о них слухов, но этот был описан точно — средний рост, непокрытая голова, военная куртка непонятно какой страны. И тонкие языки пламени, непрерывно струящиеся по одежде и коже. Отчего-то было понятно, что этот огонь не будет греть, сколько не тяни к нему руки, но при касании оставит незаживающий ожог. Волны сторонились чужака, а летящие брызги испарялись, даже не успев зашипеть.
Палач. И помощник. Нет имени — только клички. Одни называли его Лютым, Злым, Мясником, другие — Солдатским Ангелом. В одной байке говорилось, что даваным-давно один из Падших Богов назвал его Светлячок. За что и был растерзан Иным.
Сейчас он просто держался за ограждение борта, а старый корабль трепетал и гудел каждым бронелистом, готовый по воле пришельца превратиться в пиратское судно, в плавучий таран, в легкий бриг, и лететь туда, куда прикажет хозяин.
Эрнст одернул китель и, спустившись с рубки, уверенно двинулся к пришельцу, стараясь не поскользнуться на мокрой палубе. Что бы ни сталось потом — это его корабль и его команда. И если придется — он прикажет чужаку покинуть борт. Невзирая на последствия. Ведь собственное достоинство — это то единственное, что еще держит на плаву их разум, что еще оставляет в душе горсть веры друг в друга.
Иной обернулся, и Эрнст вздрогнул, столкнувшись взглядом с пустыми белками чужих глаз. Губы пришельца растянулись в довольном оскале…


— «Гузно в мыле, грудь в тавоте, но, зато — в торговом флоте!» — бесконечно повторяет Андрей замшелую остроту. Она изрядно надоела, но Пашка с ней согласен. Флот, зарубежная командировка, романтика африканских морей… Это домашние дебилушки бы намечтали. По факту — духота, жара, от блеска нагретого металла болят глаза, да пересушенная солью кожа лопается на руках. «Не ходите дети в Африку гулять!» Ибо чего в этой самой Африке смотреть? Море и порты везде одинаковы, а кедровые рощицы да бомжацкие деревушки на берегу и в первый день восторга не вызвали. Да и все это, сказать по чести, видно только тогда, когда после работы разогнешься. А ее, родимой, на судне всегда с избытком! Ибо этот мелкий самоходный перегружатель строили еще при Сталине, износили при Хрущеве, на ремонт заявку отправили при Брежневе, хрен на нее забили при Андропове, а плавает у побережья «братской» республики Сомали до сих пор. А экипаж еще и сократили.
«Ваше благородие» Федор Игнатьевич — капитан. Редкостная скотина. говорить по-человечески вообще не умеет. Дружит только с рулевым, с которым же и надирается в порту. Рулевой Александр Залипало (Пашка про себя зовет его немного иначе). Он же радист. Кто сказал, что так нельзя? За два оклада — можно. А за три он бы еще и бычьим гинекологом подработал. А если что случается — виноват кто угодно, только не он. Моторист Андрей — пошляк, хохмач и доминошник. Этот хотя бы человеком быть умеет. И еще Федька-мозголюб. Тезка капитана. И матрос, и крановщик в одном флаконе. Человек абсолютно «дивный». Имея за плечами сельскую школу и ПТУ, уверен, что знает все. И очень любит этими знаниями делиться — и про плоскую Землю, и про «новую хронологию», и про тайный еврейский заговор, и про мировое правительство, и про инопланетное вторжение. Очень любвеобильный до мозгов человек. Ну, и вот — сам Пашка, второй матрос, он же юнга, он же кок, да за один оклад. И до конца контрактика не сорваться…

— Так я тебе и говорю: Австралия — не континент, а часть Америки!
— Федька! Отлюбись уже! — машет на бездельника Андрей, продолжая ковыряться в клапанах лодочного мотора.
— Не, ну ты сам скажи! — не отстает Мозголюб — Ты сам сам Австралию когда-нибудь из космоса видел?
— Можно подумать, что ты видел!
— Я умных людей читал. Они все нормально объяснили…
— Ты этих умных людей у пивного ларька нашел?
— Дурак ты, Андрюха! Тебе «серые» жиды мозги промыли, вот ты им и веришь! А я, пока сам не увидел — ни во что не верю!
— Слышь, Федяра, а ты мозги свои когда-нибудь видел? Нет? Так с чего ты решил, что они у тебя есть? Вдруг это жиды тебя обманывают?
— Да пошел ты! — Федька вскакивает, и, увидев проходящего Пашку, радостно бросается его просвещать.
— Слышь, Мозголюб! — останавливает его Андрей — я очень люблю свой мозг, и очень не люблю, когда его любит кто-то кроме меня! И для Пашки сейчас дело есть!
Пашка же быстро соображает, что может быть хуже, и покорно идет к движку.
— Прокладку смени, крышку надень, да закрути! — указывает Андрей и уходит.
Крановщик ушел еще раньше.

— «Снова к делу приставили?» — звучит в голове знакомый мягкий голос
— Привет! — здоровается Пашка с уже давно привычной «шизофренией».
Новая паронитовая прокладка туго надевается на шпильки и не очень удобно садится на место.
— Я так и не понял тогда, почему я могу тебя только слышать, а увидеть или пощупать — нет?
— «Да, честно сказать, ты меня и не слышишь. Это вроде радиосвязи. Мы на одной частоте и можем друг с другом говорить. Принимать сигналы, точнее.»
— Телепатия?
— «Я никогда не слышал этого слова…»
— Забей.
— «Ну, так вот… А попытаться стать материальным… Ну, мы знаем, что в твоем организме есть тепло, а
сера — легковоспламеняющийся материал. Сумеешь зажечь спичку ладонью?»
— Только если тереть долго.
— «Не сумеешь. Для нас обрести плотность так же неимоверно тяжело, как для тебя поднять температуру тела до возможности зажечь спичку. Хотя, конечно, пример тут не очень удачный. Иногда мы можем обрести плотность. Ненадолго. И это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет…»
— Призраки гибнут? Вы же мертвые.
— «Перестаем существовать вообще. Даже в виде души… Нет! Гайки на шпильках не по кругу надо заворачивать, а по-диагонали! Иначе один край будет выше, не обожмет прокладки!»
— Ага! Так а вы там все после смерти обитаете?
— «Нет. Там где я, только неприкаянные. Какое посмертие у других — я не знаю.»
— Что за неприкаянные?
— «Преступники. Только не маньяки…»
— Отморозки?
— «Кажется, да. У нас такого слова еще не было. Ты меня сбил.»
— Извини.
— «Ничего. Вот… Может, где-то есть и другие места для посмертия. Я не знаю. Не встречал. Кому-то, быть может, рай. Кому-то — индийское перерождение. А кому-то — ничтожество…»
— Что?
— «Ну, полное небытие. В общем, нам за свой круг не выйти, потому не знаю».
— А медиумы вызывают духов, чтобы те им про все рассказывали.
— «И сразу видно шарлатанов! Откуда же духам знать больше вашего, если мы заперты каждый в своем аду?! И нас попросту никак не вызвать оттуда! лентяи зарабатывают ложью на дураках! Впрочем, в мое время было так же… ничего не меняется. Количество обманщиков и дураков, ведущихся на обман — во все времена величина постоянная.»
— Кстати, о дураках. Ты с Федькой не общался?
— «Глупая шутка. Общаться можем только ты и я. Вроде радио. Я же говорил…»
— Ладно, не обижайся. Все-таки ты — зануда.
— «Мне очень долго было не с кем говорить о чем-то новом…»
— Как долго?
— «Очень долго.»
Голос замолчал. Пашка только, было, распрямился, как собеседник коротко указал:
— «Заверни на шпильки контргайки и подтяни их друг к другу.»
— Зачем?
— «Выбрация разболтает гайки.»
— Ты техник?
— «Нет, просто ходил в плаванье…»
— Ясно. Ты не обижайся. Складывается мнение, что мне пора к доктору обратиться с нашими разговорами.
— «Н-да? — в голосе послышалась насмешка — ну, давай попробуем.»
— Что попробуем?
— «Травмы головы, приступы головокружения, внезапные головные боли, отказ зрения или слуха — были?»
— Да нет, только от жары, бывает, жбан раскалывается…
— «Случаи лунатизма, потери памяти, временный паралич?»
— Нет. О чем ты?
— «Значит, серьезных патологий мозга быть не должно. Теперь иначе. Мысли о суициде?»
— Нет.
— «Уверенность, что мир грядет к катастрофе, и что ты избранный в войне добра и зла?»
— Что за ересь?
— «Значит, не манихейский бред, а потому онейроидный синдром исключается. А приступы непреодолимого страха, уверенность, что кто-то неотвязно тебя преследует? Или, что твои эмоции и мысли — проекция чужой воли?»
— Никогда такого не замечал…
— «Значит, не параноидальная шизофрения. А ведь именно она чаще всего сопровождается галлюцинациями. При паранояльном синдроме, например, они не встречаются».
— Убедил уже!
— «Прости, старался тебя успокоить, покуда ты не навнушал чего-то себе до настояящего сумасшествия. Самодиагностика всегда чревата подобным.»
— Ты был судовым доктором?
— «Нет! — голос откровенно смеялся. — Просто в доме матушки было очень много книг. А я, в юности, был очень любопытен! Кстати, напоследок — галлюцинации всегда навязчивы.»
— Тут ты прав. Никогда не командовал мною, и я могу легко от тебя закрыться.
— «А еще, плод шизофрении никогда не знает того, чего не знает больной ею. Ты до сего дня о психиатрии много знал?»
— Черт!
— «Нет. Я к ним не отношусь, и никогда не видел.»
— Да, ты говорил… Кстати, ты, значит, тоже преступник?
— «В какой-то мере…»
— И кто же?
— «Никто.»
— Не хочешь говорить?
— «Неприятная тема. Скажем так, преступником здесь считается и тот, кто не боролся с преступником. Не боролся — значит соглашался, пассивно поддерживал, соучаствовал. Ну, и прочие, кто поддерживал бесчеловечность правящего режима. Вольный или подневольный был — тут все едино.»
— Там у вас, тогда, наверное, девять из десяти людей.
— «Меньше, наверное. Но все равно — много. Я не считал. Впрочем, тем, кто не был идейной мразью, могут дать шанс на искупление.»
— А что потом, когда искупаете… Или когда наказание — все?
— «Не знаю… Хороший, конечно, вопрос — есть ли жизнь после искупления? Почти как «есть ли жизнь после смерти». Впрочем, второй, кажется, уже закрыт.»
— Ага. Как Андрей шутил — «видимо, в раю хорошо, раз оттуда никто не возвращался, чтобы рассказать». А как случилось, что ты связан со мной?
— «Иногда мы помогаем людям…»
— Как джинн из лампы?
— «Нет. Желаний точно не исполняем. Так — советуем, помогаем…»
— Теперь понимаю. Отец тоже говорил, что его защищает какой-то бешеный японский шиноби.
— «Да. Может быть и так. Ничто не мешает твоему отцу тоже быть связанным с кем-то из мира духов.»
— Так, матрос!!! Ты что, уснул над собранным движком?! — Залипало появился в своей обычной манере, то есть сзади и неожиданно.
— Тебе плохо?! В водичку макнуть?! — продолжал он словесный понос, уже стоя лицом к лицу — или тебе делать нефиг? Так ты доложи — я найду, чем тебя занять!

Пашке было что сказать. И даже вырисовывалось направление, куда рулевому следует рулить. Но спорить с любимчиком кэпа не рискнул. Молча сгреб инструменты и понес к рундучку Андрея…

Вообще, судно-перегружатель было обязано всегда находиться в порту приписки или где-то рядом с оным, согласно распоряжению. Но Федор Игнатьевич периодически левачил, то подряжаясь что-то доставить или разгрузить, то шерстил прибрежные воды после шторма, надеясь разжиться чьим-то потерянным грузом.
Вот и в эту ночь судно привычно стояло на якоре далеко от порта, прибыть в который кэп планировал завтра. На вахте был Федька-мозголюб. Он-то и приметил четыре надувные моторки, плывущие к ним от берега. От растерянности он не нашел ничего умнее, чем отчаянно колотить в рынду. На лодках послышался смех с улюканьем и в воздухе протрещали две экономные предупредительные очереди.
— Пираты! — орал Федяра.
Экпиаж выскочил на палубу. Рулевой, оценив ситуацию, тут же куда-то исчез. Мозгоклюй, сочтя работу сделанной, тоже испарился. «Ваше благородие» судорожно глотал воздух, сжимая одеревеневшей рукой табельный «макаров».
— Дай сюда! — Андрей отобрал у него пистолет — отпугнуть попробуем!
— Предупредительный надо… В воздух… — прохрипел Федор Игнатьевич.
— Сам и предупреждай! — прогудел в усы Андрей, выцеливая кого-то, и нажал на спусковой крючок.
С лодок ударила уже совсем не экономная очередь, прошившая стенку кубрика и ногу стоящего перед ним моториста. Капитан, закрывая руками голову, убежал в рубку и Пашка услышал, как хлопнула дверь. С лодок полетели «кошки», и две дюжины негров, ругаясь по-своему, сноровисто залезли на борт.
Пашка шустро втянулся в кубрик и закрыл дверь. В иллюминатор было видно, как полуголая орда потрошит рундучки, вскрывает контейнер, как кто-то протащил мимо собранный им недавно лодочный мотор. А двое самых озлобленных уже забивали ногами раненого Андрея.
— «Так!» — знакомый голос в голове перекрыл шум на палубе. В этот раз собеседник был краток и деловит:
— «Слушай и выполняй! Без геройств! Понял?»
Пашка кивнул, не успев даже подумать, увидит ли призрак кивок. Тот, тем не менее, понял.
— «На секунду выгляни в иллюминатор и пригнись!»
Матрос подчинился. А голос продолжил:
— «Без инициатив! Сейчас быстро бьешь со всей дури по двери, выскакиваешь, толкаешь негра! Потом — швыряешь Андрея в кубрик и запираешь дверь! Не тащишь, а именно швыряешь!На все у тебя только три секунды! Усек?»
— Да, но…
— «Пошел!!!»
Распахнувшаяся дверь ударила пирата, державшего в руках автомат. Оружие у его товарища висело за спиной, и тот успел только что-то проблеять, когда Пашка оттолкнул его от Андрея. Дальше — ухватить раненого за ремень и швырнуть в кубрик! Моторист весил почти центнер, и парень услышал, как от рывка хрустнули все суставы сразу. И Пашка, чуть замешкавшись, уже видел, как разгибается первый пират, как достает грязный «калаш» его напарник, и еще некоторые уже поворачивают головы на шум… Дверной замок успел щелкнуть прежде, чем дверь вздрогнула от удара. Воздух треснул очередью, и в стене появилось два пулевых отверстия.
-» Не опасно! — сказал голос — пули не стальные. те, что пробьют, убойной силы уже не сохранят!»
Ночь накалялась. Озлобленные сопротивлением и скудной добычей пираты лаялись меж собой, и тон их беседы все больше повышался. Стонал, не приходя в сознание, Андрей. Пашка выглянул в иллюминатор. Среди толпы оборванных негров (на одном уже сидел капитанский китель Федора Игнатьевича) выделялся здоровяк, который указывал товарищам на канистры и в чем-то убеждал.
— Подожгут… — у Пашки пересохло горло.
-«Дело дрянь.» — печально согласился голос в голове.
— Я это… Не боюсь смерти… Ты оттуда же… Значит не все закончится. Только гореть не хочу — больно это…
Голос молчал. Пашка решил уже, что шоковая встряска от происходящего запоздало вылечила шизофрению. Но тот появился снова, и был очень тихим.
— «Сейчас все хорошо будет. Ты, главное, не пугайся. Ладно?»
И исчез, прежде чем парень успел спросить — чем еще его может напугать эта ночь?
Туман в прибрежных водах Сомали — явление нередкое. Он мешал потрошить суда, но знавшие воды пираты, в целом, его большой помехой не считали. И появившаяся в воздухе взвесь никого не напугала — просто чуть сложнее до берега добираться будет. Только молодой внук деревенского колдуна замер на ходу, к чему-то принюхиваясь. А потом, закинув автомат за спину, скользнул с борта в одну из лодок.
— Эй! Ты испугался воды в воздухе? — окликнул его вожак.
— Не хочу потом вымаливать искупление, — буркнул беглец и завел мотор.
— Должен будешь мне новую лодку! — крикнул ему вслед главарь и кивнул другим — Нам больше достанется!
А туман, между тем, стал совсем густым и непривычно морозным. Где-то вдали загалдела испуганная стая чаек. Люди заторопились, стараясь догрузить добычу, чтобы потом, запалив перегрузчик, уйти невидимыми. С носа раздался крик:
— Тревога!
Пираты разом повернули головы. Серо-синеватая хмарь почтительно расползалась в стороны — от волн до луны. Нечто огромное уверенно шло через туман, и впереди его, низким предупреждающим рыком летел гул работающих паровых котлов.
Вожак собрался отдать команду прятаться, в надежде потом продолжить грабеж, но не успел.
Пашка увидел в иллюминатор, как, разом сбросив хмарный плащ, из темноты вышел огромный корабль. Жесткий, прямой и изящный, как старинный рыцарский меч. И, хотя ни одно из его орудий не было направлено на их судно, пираты вразнобой заголосили и посыпались в лодки. Кряхтя и кашляя заводились моторы. А огромный линкор все наступал, проходя малым ходом почти вплотную к низкому борту перегрузчика.
Пираты устремились через туман в сторону берега. Завтра лишь одна лодка из трех оставшихся благополучно дойдет до земли. Прочие перевернутся стараниями испуганных рулевых.
А линкор, не сбавил и не увеличил ход. Выйдя из ночного тумана, он, не меняя курса, уходил обратно в серую пелену. Мимо Пашки величественно проплывали орудия, спасательные шлюпки, краны, два ряда бортовых иллюминаторов… А у самого борта стоял пожилой капитан с резкими чертами усталого лица и смешными ушами. Увидев Пашку, он виновато улыбнулся и отвел взгляд. Какой-то внутренний толчок развернул голову матроса по направлению к гроту. Там на топе тяжело шевелился отсыревший и линялый флаг со свастикой.
«Ты, главное, не пугайся. Ладно?» — вспомнил Пашка.
Горло сжал спазм, а мысли и чувства заскакали внутри испуганными блохами.
Туман уже смыкался за кормой уходящего корабля.
— Я же говорил! — проскрипел высунувшийся Мозголюб — я же говорил, что фашисты перебрались на базу в Антарктиде! Вот!
— «Прости, малыш… — голос в голове был слаб и едва различим — наверное, я должен был сказать раньше… Не хотел пугать… Мы все давно уже не… Впрочем, не важно…»

Капитан остановился в трех шагах от чужака. Спокойное достоинство офицера чуть портила необходимость держаться за трос ограждения. Иной же, напротив, отпустил леер и развернулся полностью, совершенно невероятно удерживая равновесие при штормовой качке. Кошмарный оскал стал еще шире. А затем произошло чудо — Иной чуть заметно склонил голову в приветствии. Сердце капитана замерло на долгую секунду, чтобы потом заколотиться втрое быстрее. Горло сперло судорогой.
— Ис…купление? — едва прохрипел Эрнст.
Чужак уже отчетливо кивнул и довольно расхохотался, заглушая рев волны…

Постскриптум.
…Андрей шел на поправку в родном Ярославле. Все грозился приехать к Пашке в Питер и закатить грандиозного морского «гуляя». Федька-мозголюб связался со сталкерами. Благодаря истории о морской встрече быстро завоевал у них авторитет, и теперь активно инстаграмил результаты своих поползновений по заброшенным бункерам. Кэп с рулевым набрали новых дураков в команду и все еще болтались на своем корыте где-то по морям. А Пашка… Пашка просто жил, а жизнь проходила как-то мимо сознания. Не хватало «голоса» — его советов, рассуждений, редкого юмора и постоянного участия. Еще давило странное чувство вины. «Это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет…» — вспоминал он последний спокойный разговор. Это так невозможно и смешно — быть человеком, который добил карманный линкор 3-го рейха. Потом истерика проходила и становилось стыдно.
— «Ты не против?» — услышал он однажды, и, не поверив, завертел головой, боясь, что дошел до настоящего сумасшествия.


Ад — это не огонь. Ад — это вода. Линкор давно пуст, и лишь морские боги ведают, каким образом он живет и слушается команд Эрнста. Бесконечный шторм, иссиня-черное небо, бугры волн до горизонта. Изо дня в день — борьба. Корабль снова прокладывает курс через бурю. Одежда иногда просыхает. Еда бывает горячей и имеет вкус. И эти мелкие радости делают жизнь сносной. Даже приятной. А буря и безлюдие корабля даже нравятся Эрнсту. Кажется, теперь он начал понимать Иных. Тех самых ангелов и карателей, которым жизнь в аду кажется вполне сносной.Быть может, и путь Эрнста не зациклен на вечном штормовом походе.
— Помнишь, ты спрашивал про искупление, а я не знал, что ответить? Теперь я знаю. Тогда наша команда заслужила его. Поступок, жертва… А еще — намерение. Этим мы доказали, что изменились, и что заслуживаем теперь иной участи. Знаешь, искупление — это выбор. И каждый сделал свой — блаженство, перерождение, вечный покой…
— «А ты?»
— «А я решил остаться с тобой.»

Эрнст зафиксировал штурвал так, чтобы линкор резал волны, не переходя на бортовую качку, а сам мысленно обратился к подопечному:
— Теперь мы снова займемся мореходной астрономией. Насколько время в точке 1715Е отличается от времени Гринвичского меридиана?
И, услышав страдальческий стон Пашки, искренне рассмеялся.

Автор — Скрытимир Волк

[url=https://fabulae.ru/prose_b.php?id=97019]Источник[/url]
0

Мужики

Starling

не в сети давно

Это случилось чуть больше года назад. Шеф не позвонил, как обычно — «зайди», а зашёл сам. Сел напротив, в гостевое кресло, и без предисловий:
— Один из наших заводов последние несколько месяцев здорово сбоит. Я хочу, чтобы ты съездил, разобрался, наладил, в общем, как ты умеешь. Они работают на большой регион, суммы проходят серьёзные, а отдача не та. Да и партнёры, я чувствую, недовольны. У тебя сейчас как с работой?

— Да с работой в наше время география не существенна, было бы GSM покрытие, — ехать, конечно, не хотелось, — Вы считаете, что Степанович со своей командой не справится?
Степанович у нас возглавлял группу внутреннего аудита. Крепкий старикан – из породы «такие всех нас переживут», — воспитанный ОБХСС и закалённый Народным Контролем. И ребят к себе в группу набирал соответственно.

— Да нет. Они там были зимой. Отчёт я тебе дам. Деньги там, конечно, воруют. Но там проблемы не столько с финансами, сколько в управлении. Пять лет работают, большие заказы, заказчик сам идёт, расслабились, разленились, надо встряхнуть. Тебе не впервой.
— Веселенькое дельце, — энтузиазма не было, — Там человек триста? На месяц, не меньше.
— Около четырёхсот, — шеф поднялся и направился к двери, — Возьми с собой кого ни будь у Степановича.

Через два дня я с двумя нашими аудиторами и с результатами предыдущей проверки, на моём «бобике» выдвинулись на место. Самолётом не захотел. Всё равно больше трёхсот вёрст от аэропорта, да и дальние автопробеги я не совершал уже лет пять. Закис совсем. Около тысячи вёрст с перерывом на таможню — и навигатор привёл по нужному адресу в одном небольшом областном центре в соседней стране.

Ворота открыты. Когда въехал на территорию предприятия – охранник у ворот встретил меня спиной, разговаривая по мобильному. Директор – Олег Николаевич — невысокого роста, лысоват, в дорогом костюме. Что-то очень плоское золотится в глубине манжета. Рыхлая, потная ладошка. Слишком суетлив и услужлив. «Да, всё как вы просили, две квартиры недалеко друг от друга, всё в вашем распоряжении. Ключи, адреса. Конечно, представлю коллективу. Уже даны распоряжения во всём содействовать. Безусловно, любые документы. Уже освободили два кабинета. На вечер заказана баня, ресторан. Как же с дороги то? Ну, по результатам, так по результатам. Какие-то конкретные вопросы к нам? Всё понимаю. Я отменил все поездки и всё время в вашем распоряжении. Я проведу до машины».

Я отвёз своих ребят и поехал к себе. И правда недалеко. Здесь всё недалеко. По дороге купил поесть и пиво. Чешская пятиэтажка буквой «П». Втиснул «бобик» между чьим-то «Гольфом» и бельевым столбом. Почему-то заметил, что, двигаясь задним ходом, я уже давно не поворачиваюсь в пол оборота, обнимая спинку пассажирского сиденья, а полагаюсь на зеркала и камеру заднего вида. Да, закис. Угловой подъезд, четвёртый этаж. Приличная трёхкомнатная квартира. Небольшая прихожая, налево кухня. Прямо – гостиная, направо, по коридору, спальня, детская и удобства. Всё чисто, достаточно уютно, Бытовая техника присутствует. Постель – новая. Зачёт.

Разобрал саквояж, душ, нарезал всего по чуть-чуть. Открыл пиво, открыл леп-топ, принял почту. Немного посмотрел в телевизор и спать.
Уже почти уснул, и вдруг: «топ–топ–топ-топ». Ребёнок пробежал из детской в кухню. Босиком по линолеуму. Ух ты. Встал, зажёг свет. Зажёг свет в кухне. Никого. Всё на месте. Заглянул в шкафы, в холодильник – нет никого. Приснилось? Да нет, слышал ведь уже когда проснулся. Окно закрыто. Баран, какое окно – четвёртый этаж! Вдруг:
— Хи-хи!
Это из спальни. Хорошие игрушки. Точно ребёнок. Откуда? Пошёл в спальню. Зажёг свет и там. Проверил шкаф, заглянул под кровать — нет никого. Балкон закрыт изнутри. И опять «топ-топ-топ-топ». Из кухни в детскую. Ладно, в детской ещё не был. Включил свет. Здесь даже спрятаться негде. Одна небольшая кровать до пола и книжные полки.

«Топ-топ-топ-топ». Это из спальни на кухню. Включил свет еще и в коридоре. Стою в трусах посреди ярко освещённой квартиры в час ночи.
— Дружище, — уже не выдержал, — Выходи, хорош играться!
— Хи-хи, — За спиной в детской.
Значит, достаточно взрослый, речь понимает.
«Топ-топ-топ-топ» — Опять за спиной. Из кухни в мою комнату. И опять никого.
Я убеждённый материалист. Во всю эту чепуху не верю. Но мурашки пробежали. Затем ещё раз пробежали.

Так. Один знакомый любил повторять: «Даже если вас съели, у вас как минимум два выхода». Есть два варианта. Либо я сплю, либо это шизофрения. Пошёл к холодильнику, налил воды в стакан, выпил. Пошарил рукой в морозилке – холодно. Открыл воду, намочил руку и вытер лицо. Нет, не сплю. Это плохо.
«Топ-топ-топ-топ». Опять за спиной. Из гостиной в детскую. Проклятье! Неужели я сошёл с ума? Боже, как жалко. Так! Спокойно! Проанализируем. За всё время перемещений ключевой точкой был пятачок между гостиной, кухней и прихожей (в это время какая то возня в детской и кряхтенье), здесь пересекались все маршруты. Следовательно, оставаясь здесь, я обязательно увижу этого парня (почему именно парня?)
— Дружок, — сказал я негромко, — ты продолжай прятаться, а когда захочешь поиграть, я тебя здесь подожду.
— Хи-хи, — это из детской. Всё он понимает.
Я сел на пол в углу между гостиной и кухней, облокотился на стену, вытянул ноги, перекрыв доступ на кухню, и стал ждать.
Из детской раздавалось кряхтенье, какое то глухое бормотанье и сосредоточенное сопенье. Но уже никто никуда не бегал.
Так я и проснулся утром – на полу у входа в кухню. «Нифига себе ночка!»

Душ, завтрак. Выкатил «бобик», забрал своих и поехал знакомиться с коллективом.
Уже во второй половине дня понял – мой шеф был не только прав, но и недооценивал масштабы происходящего. Коллективчик тот ещё! Всё провоняло дрязгами и стукачеством. На первое место ставилась подковёрная возня, а только потом – работа. Все всерьёз спешили прогнуться перед директором, обгадить коллегу, а о заказах, поставках, производстве говорили вскользь. Это не интересно. Это отвлекает. Штат непомерно раздут родственниками, знакомыми и родственниками знакомых. Во мне народ увидел «Самого Главного» и вся эта грязь полилась на меня селевым потоком. К концу дня я понял, что месяца может не хватить.

Нет, конечно же, не всё так плохо. Были абсолютно нормальные люди, со здравым видением, с адекватным восприятием. С такими говорили о работе достаточно конструктивно. Но опять же. В чём минус порядочного человека. Не станет он говорить, из–за кого конкретно получилось так и так, или происходит так, а не иначе.
Незаметно подошёл конец рабочего дня, и вспомнилась прошедшая ночь. Сейчас это казалось сном. Может, это и правда был сон? Ладно, там посмотрим. Лягу сегодня пораньше.
Сказано – сделано. Отвёз своих в центр города — решили прогуляться — а сам, через магазин, поехал домой. Разложил продукты, переоделся, взял пиво и стал вникать в прошлый отчёт своих аудиторов.

Да. Деньги уводили. Но сначала хотя бы пытались всё это дело вуалировать, а последний год просто нагло. Видимо, лесть даёт своё, и директор правда почувствовал себя всемогущим. Но суммы меньше, чем я ожидал. Ладно, об этом позже.
И только я подумал про сон — «топ-топ-топ-топ» — из детской в кухню.
Сразу стало тоскливо и захотелось водки.
Вообще-то, я водку пью крайне редко. Для этого должны совпасть слишком много факторов, как то: свободное время, хорошая компания, соответствующая закуска, и, главное – настроение. Но, наверное, кому-то знакомо чувство, когда хочется залпом полстакана.
Пока одевался – пробегали два раза. Даже не поворачивался. Взял «бобик» и покатил в сторону работы. По дороге, под мостом, был замечен ресторан с грузинским названием. Жареное мясо – это всегда хорошо. И водка должна там быть.

Ресторан оказался очень приличный, стилизованный. Персонал явно набирали не с улицы. Высокий уровень. Отдал мэтру ключи от «бобика» и попросил через час – полтора меня отвезти, назвал адрес. Сделал заказ. Через пару минут вышел шеф повар, поинтересоваться, как лучше приготовить. Еда была действительно достойная, водка в меру холодная, поэтому напился я быстро, был доставлен по названному адресу, как лёг спать – не помню.
Утром, стоя под душем, подумал, что это не выход. Уходить от проблем не в моих правилах. Проблема есть, её надо решить. Можно каждый день напиваться, можно съехать отсюда, но это не решение. Как-то же здесь жили. Вид у квартиры достаточно жилой. Да, наверно в эту сторону и надо двигаться. Ключи от «бобика» нашёл на полочке у зеркала.

Через полчаса в кабинете директора:
— Олег Николаевич, кто занимался съёмом моей квартиры? Нет, все в порядке, попросите его зайти ко мне.
— Через какое агентство? Номер телефона сохранился? С кем в агентстве вы контактировали?
— Андрея Сергеевича попросите. Добрый день. Я бы хотел с вами встретиться. По поводу съёма жилья. Благодарю вас.
Через двадцать минут помятый дядька с красными прожилками на носу:
— Мы не даём контакты наших клиентов, если у вас есть вопросы — решайте с агентством.
«Как же, мой красноносый друг, меня в своё время добрых три месяца учили, как правильно общаться с такими, как ты».
Выяснил вскоре: Лидия Фёдоровна. Дочка в другом областном центре за четыреста вёрст. Родился ребёнок. Дочка работает в банке, взяла месяц отпуска плюс две недели за свой счёт. На больше не отпускают. Или увольняйся. Попросила маму приехать, а тем временем сдавать мамину квартиру. Всё-таки тоже доход.
Горел бы тот банк!
Не дурак придумал мобильный телефон.

— Лидия Фёдоровна? Добрый день. Удобно вам говорить? Меня зовут Юрий Владимирович. Я снимаю вашу квартиру.
И вдруг сразу мне в лоб вопрос:
— Вы, наверное, по поводу «мужиков»? Я думала, они обиделись и ушли. Я как сказала им, что уезжаю, они пропали. Месяц не слышала, до самого отъезда. Я так плакала…
Вот так всё просто. Оказывается, их трое или четверо, зла никакого не делают. Иногда шалят, но всегда беззлобно. Очень любят всякие сладости, молоко. Нет, никогда не видела. Как дом сдали – так и живут, лет двадцать, как. Ой, боже, Светочка проснулась…

И снова на работу. Очередной сотрудник:
— Вячеслав Михайлович, с марта прошлого года стали появляться временные разрывы между датой подачи заявки заказчиком и датой отправки на производство или в КБ. Сначала день – два, затем больше, и к октябрю разрыв достигает месяца. Чем вы это можете объяснить?
Раскрасневшийся полноватый мужичёк, за сорок, видно в не первый раз одетой рубашке и джинсах.
— Это всё, Юрий Владимирович, началось, когда Людка из кадров привела племянницу своей подруги, сама делать ничего не умеет, только командует. А бабы в отделе – никто не работает. Целыми днями кофе пьют, а сказать никому ничего нельзя — директор взял…
— Вячеслав Михайлович, я вас попрошу ответ на этот и на другие мои вопросы подробно написать. Кроме того, отдельно опишите мне ваши должностные обязанности, как вы их понимаете. Завтра к восьми утра мне отдадите.
— Так уже пол пятого, когда ж я успею? Может послезавтра?
— Вячеслав Михайлович, вы хотите здесь работать послезавтра? Тогда потрудитесь сделать это до завтра.
Боже мой, и это начальник отдела!

Ладно. Скоро вечер. Сладости. Что за сладости? Конфеты? Печенье? Торт? Где наша Лидия Фёдоровна?
С Лидией Фёдоровной нет связи. Будем думать сами. Конфеты – шоколадные или карамель? Может, взять в коробке, а то будут шелестеть фантиками всю ночь?
Стоп! Секундочку! Мне тридцать восемь лет. У меня два высших образования, не считая бизнес академии и всяческих тренингов! У меня в подчинении более трёх тысяч человек! И чем я занимаюсь? Составляю меню для домового? А что ты предлагаешь? Ну, хорошо. Проблема есть? Есть! Решений два – мир и война. Если война – опять же два финала. Либо они уходят из дома, либо ухожу я. Как их выжить? Позвать попа или колдуна? А если не выгоню? Только разозлю? Может, они не такие безобидные? Тогда придется съезжать. Так это можно сделать и сейчас. А если выгоню? Они здесь живут двадцать лет, а я два дня как приехал, и через месяц – два уеду. Нет, надо мириться.
Заткнулся? Сиди и сочиняй меню.

Лады. Конфет возьмём всех по чуть-чуть. Печенья и пряников тоже. Молоко. Наверняка из супермаркета пить не будут. Там от молока только цвет. В бухгалтерии тётки должны знать. Какой у них внутренний номер? Ага.
— Елена Александровна, — главбух меня уже узнаёт по голосу, — подскажите, где я сейчас смогу купить молока? Нет хорошего молока для ребёнка. Поинтересуйтесь, пожалуйста.
Нашлась одна женщина, у которой есть номер мобильного телефона молочницы с рынка, у которой она по выходным берёт молоко и яйца. Зовут Лариса.
Дальше очень просто. Три литра вечернего молока и три десятка яиц забираю через час в двадцати километрах от города. «Конечно, банку верну. Завтра или послезавтра я снова заеду». Приятная женщина Лариса. Теперь в супермаркет за сладким. Хоть и по чуть-чуть, но пакет получился внушительный. Взял на всякий случай разной сладкой воды, просто воды и маленький торт.

Придя домой, с порога объявил:
— Мужики! Это всё вам. Будем жить дружно. Я сейчас разложу на кухне, — поставил пакет на стол и начал доставать оттуда пакетики,- и разложу по тарелкам. Сам буду в гостиной. Утром сам всё уберу.
Достал четыре стакана, разлил молоко. Выставил сладкую воду, сорвал пластиковые крышки. Открыл и порезал торт. Места на столе едва хватило. Отошёл и окинул взором сервировку. Блин! Детский день рождения! Пододвинул табуретки.
— Вы мне дадите выспаться, а я вас буду угощать. Если что особенно понравится, отложите на столик у плиты. Я буду знать, что взять в следующий раз.
Взял пиво, местной сырокопченой колбасы (вкусная, зараза, давно такой не ел), вынул пивной стакан из морозилки, леп-топ под мышку и закрыл за собой дверь в гостиную. Разложил всё на журнальном столике у дивана и сделал погромче телевизор. Но всё равно, когда минут через двадцать на кухне началась возня, я услышал.

Через час захотелось в туалет. Проклятье, мог бы предусмотреть.
Подошёл к двери. Возня тут же смолкла.
— Мужики! Я в туалет! Смотреть не буду!
Тишина.
Тихонько открыв дверь, демонстративно отвернувшись от кухни, пошёл по своим делам. Обратно шёл, уставившись в пол. Закрыл дверь, допил пиво и лёг спать. Свет на кухне остался гореть.
Пролежал минут пятнадцать – тишина. Вот и чудесно.
Утром ожидаемого хаоса на кухне я не обнаружил. Свет не горел. Практически всё было на месте, лишь на некоторых тарелках пряников уменьшилось заметно. Молоко тоже пили не сильно. Воду и напитки не тронули. Фантиков и крошек нигде не было. На столе у плиты лежали квадратная «ириска», цилиндрическая «коровка» и горбатый пряник с пятнистой спинкой. Как мило. Совсем не балованный народ.

Итак! Контакт налажен, меню на вечер определено, можно заняться делом.
Этот день посвятил производству. Здесь всё было неожиданно очень пристойно. Главный инженер, Иван Васильевич (почему-то сразу вспомнилось: «жил – был царь Иван Грозный, которого за свирепый нрав прозвали «Васильевич»), явно за шестьдесят, в советском ещё сером костюме, молчаливый и спокойный. Народу неожиданно немного, как для таких площадей (зарплаты не поднимали с самого начала, поперву было не плохо, ну а сейчас, что это за деньги?), но везде чисто, процесс отлажен, учёт двусторонний, контролем качества, да и качеством остался доволен. Есть, конечно, нюансы, но это лечение амбулаторное. Хирург здесь не нужен.

— Иван Васильевич, вы кабинет себе сами в цех перенесли?
— «Коммерческого» когда Николаевич взял на работу, мне предложил перебраться. Кабинетов на всех не хватает.
— Вот вы к «охране труда» и переехали?
— Ну, — улыбается,- была еще проходная.
Ещё чуть больше часа общался с начальниками цехов и мастерами. После зашёл к конструкторам.
Через три часа:
— Людмила Анатольевна, из нашей с вами беседы я практически ничего не понял. У вас в отделе кадров шесть человек. Вы можете к концу дня мне написать, кто конкретно какие функции выполняет и за что несёт ответственность? Пожалуйста, поимённо. И укажите, пожалуйста, образование и стаж работы ваших сотрудников. Да, всех, включая начальника отдела. Нет, именно к восемнадцати часам. Нет, конечно, вы ничего мне не обязаны. Я тоже знаю законы. Поверьте, для нашего холдинга три месячных оклада не станут препятствием сокращения любого сотрудника. Но ведь можно уволить и по статье, согласитесь? Я бы на вашем месте не стал бы рассчитывать на директора. Всего хорошего.

Надо будет «бобика» на стоянку определить. Дальше будет только хуже. Сожгут ведь. Жалко «бобика». И менять охрану надо срочно.
После ещё одного такого разговора последовал визит директора и довольно резкий наезд в плане не тех методов, не умения работать с людьми. В общем, он не даст мне разрушить дело, которое он создавал столько лет. Боже, во что могут превратить человека «попу лизаторы». Зевс! Видать, здорово его накрутили, если так расхрабрился. Что я мог ему сказать?
— Олег Николаевич. Завтра в девять я назначил вашему «коммерческому», а после этого, в одиннадцать, мы с вами расставим все точки. Вас это устраивает?

Возвращался домой в настроении гадостном. Ребята мои за три дня сразу нарыли такого, что прошлый год оказался финансовым раем для предприятия. Деньги выводились, как перед смертью, совершенно нелепо и безобразно. Нет, не стоит затягивать диагностику. Завтра разберусь с «верхами» и начну резать этот чирей. А что покажет вскрытие, сколько там на самом деле гноя — посмотрим. Позвонил нашему начальнику безопасности. Старый добрый Петрович. Отставной полковник. Десять лет назад мы пришли на фирму практически одновременно. Его чуть хриплый голос сразу поднял настроение:
— Приветствую, Юрий Владимирович! Шеф предупреждал. Что, пора?
— Приветствую, Вячеслав Петрович! Человек десять, если есть – двенадцать.
— Опасаешься бунта?
— Думаю, до этого не дойдёт. Здесь территории два гектара, шесть зданий, плюс круглые сутки. И понаблюдать кое-кого.
-Всё сделаю. Как обычно, на вчера?
— Нет. Завтра, вторая половина дня. Дашь ребятам с собой оригинал приказа о моём назначении временным управляющим, и копии приказа в банки, таможню, в общем, Виталик всё знает. Да, ещё…
— Ну, говори, говори.
— Попроси, пожалуйста, кого-то из ребят взять штук пять тульских пряников, посвежей, с разной начинкой. Здесь не продают.
— Эк, брат, тебя крутануло. Добро! Всё будет!
— Спасибо, Петрович.
— До встречи!

«Бобика» отогнал на стоянку. Восемь минут от дома – не напряг. Благо, дома всё есть, нести ничего не надо. Настроение заметно улучшилось, у «мужиков» тоже всё есть, за молоком поеду завтра. Всё остальное тоже завтра. Сегодня только пять страниц отчёта. Зашёл, включил свет…
Шок!
Сейчас, по прошествии года, мне легко рассуждать на эту тему. Тем более, что ничего уж совсем ужасного я тогда не увидел. Сейчас многие в разговоре говорят «Я в шоке», и это нормально воспринимается. Но многие ли знают, что такое «Шок». Я теперь знаю.

Меня в своё время поболтало немало. Было очень много разного. Девяностые годы я прошёл от начала и до конца по полной. Доводилось бывать и на передовой. Спасибо двум годам, отданным МГ ГОН ПВ КГБ СССР, кто понимает. Скажу лишь, что когда в девяносто четвёртом, меня, пристёгнутого наручником к полудюймовой трубе, отхаживали дубинками два мента, в арендованном мною цеху, возле контрабандой привезенного моего бэушного станка для склейки пакетов, а затем облив моим растворителем мои рулоны с полиэтиленом всё это подожгли, – то даже те события не оставили во мне таких запоминающихся эмоций, как то, о чём я сейчас пишу. Тогда я отделался вывихом плеча, двумя сломанными рёбрами и ожогами (дай Бог здоровья тому сварщику, так халтурно приварившему тот конвектор). Страх точно был. Была злость. Обида была страшная — такая, наверно, бывает только в детстве. Слёзы тоже были. Но даже сейчас, ещё раз переживая тот эпизод в цеху, я не могу вспомнить ничего похожего на силу тех эмоций, которые я испытал в прошлом году, войдя в квартиру на четвертом этаже кирпичной пятиэтажки.

Одновременно с прихожей свет зажёгся в гостиной. На журнальном столике у дивана стояла банка с пивом. Явно только из холодильника, поскольку сразу начала покрываться капельками конденсата. Рядом был мой стакан из морозилки. И тоже на моих глазах запотевал и тут же покрывался инеем. Рядом со стаканом расположилась тарелка с тонко нарезанной сырокопченой колбасой. С характерным звуком включился телевизор и, практически сразу – открылась банка с пивом. Вроде бы ничего особенно страшного. Просто немного необычно.
Но волосы вправду встали дыбом. Рубашка в миг намокла и прилипла к спине. Онемели и руки, и ноги. Перехватило дыхание. Внутри всё похолодело, и холод не уходил. Я продолжал тогда стоять, а глаза заливал липкий пот. Я ничего не мог сделать.

Сколько я так провёл времени – не знаю. Но когда я смог выдохнуть, стакан уже оттаял, и конденсат с него струйками стекал вниз.
— Ну, «мужики» — это сюрприз!
Я смог сделать шаг.
— Хи-хи, — это из спальни. И снова:
— Хи-хи, хи-хи.
Я сделал глубокий вдох. Голова чуть кружилась. В ладонях слегка покалывало. Не разуваясь, прошёл в гостиную. Налил пиво в стакан и жадно выпил большими глотками. Налил и выпил ещё стакан. Из заднего кармана бирюк достал платок. Вытер лоб, шею, виски. Сел на диван. Плеснул в стакан остатки пива и выпил в один глоток. В голове была просто звенящая пустота. Пот лил не переставая. Скорей механически, чем что-то соображая, я направился в ванную. Лишь под холодным душем начал приходить в себя. Выключил воду, только когда понял, что совсем замёрз. Надел халат — и на кухню.
Молока было больше двух литров. Часть разлил по стаканам. Руки дрожали. Пряники и любимые «мужиками» конфеты я не убирал со стола. Конфет, пожалуй, маловато – нужно немного досыпать.

— «Мужики»! – немного подташнивало, зубы пытались сорваться в дробь, — Я дверь в кухню чуть прикрою, чтоб я мог перемещаться по квартире и вас не смущать.
Тишина.
Я взял пиво в холодильнике, прикрыл дверь в кухню, оставив щель сантиметров в двадцать, и весь вечер провёл в попытках разобраться: что же меня так напугало?
«Мужики» возились на кухне, хихикали, глухо бормотали, несколько раз бегали туда – сюда. Однако когда я лёг спать, восстановилась тишина.
Утром встал раньше. Нужно проработать первые результаты аудита. Вчера было не до того. Ребята Степановича не зря едят свой хлеб. Знают точно, где и что искать. Всё чётко и лаконично. Отчёт приятно читать: дата — событие – цифры – выводы. Директор, сволочь та ещё, но с ним, думаю, будет проще. А вот «коммерческий» — личность явно не устойчивая. Без истерик не обойдёмся.

По дороге на работу отзвонился Паша Пархоменко – зам Петровича, бывший инструктор морской пехоты. Огромный, спокойный и надёжный, как пик Коммунизма.
— Мы выдвинулись из аэропорта в вашу сторону.
Прекрасно.
Как и ожидал, конструктивного диалога с «коммерческим» не получилось.
Высокий, чуть больше тридцати. Прямые длинные волосы. Вытянутое худое лицо. Одет в… Мать дорогая! Похоже это Tom Ford! Ух-ты! Быстро прошёл к моему столу, брезгливо протянул мне четыре пальца. Я проигнорировал, жестом пригласив присесть:
— Игорь Григорьевич, через две недели после вашего назначения все основные поставки замкнула на себя одна фирма. Стоимость сырья сразу выросла в полтора – два раза. Учредителями являетесь вы, ваш директор – Олег Николаевич, и его жена, ваша сестра, — лицо его побелело, и пошло красными пятнами от шеи до лба.

— Ещё через неделю появился Торговый Дом, с тем же составом учредителей и тем же директором – братом вашей мамы — взявший на себя всю реализацию. При этом мало того, что продукция на него отгружалась с двух – трёх процентной рентабельностью, этот Торговый Дом успел накопить задолженность, выражающуюся вот этой цифрой. – Я развернул в его сторону лист бумаги у себя на столе. – Прокомментируйте, пожалуйста.
Красные пятна остались только на скулах. Глаза забегали. Явно ошарашен, видно готовился к другому разговору. Но быстро очухался:
— Кто вам сказал?! Кто?! – руки прыгали по столу.
— Это всё есть в бухгалтерии.
— Нет! Про учредителей!

— Игорь Григорьевич, оба этих предприятия ведёт ваш главбух, Елена Александровна. Учредительные документы всех предприятий находятся в одном месте в её кабинете.
— Вы не имели права!
— Игорь Григорьевич, мы отвлеклись. Я просил вас ответить на мой вопрос.
Лицо стало полностью белым. Нижняя губа затряслась. Сейчас начнётся.
Правой рукой он схватил меня за галстук и потянул к себе.
— Ты хочешь всё сломать?! Ты, сука! Всё сломать?!
Очень захотелось дать правой снизу в подбородок. Чтоб только ноги мелькнули. За одно посмотрим на туфли. Боже, о чём я думаю?
Левой рукой взял его правую руку у самого плечевого сустава, и сильно надавил большим пальцем с внутренней стороны руки. Она сразу обмякла и шлёпнулась на стол. Он отскочил на два шага назад, сбив по дороге стул. Губа тряслась, в глазах стояли слёзы. Висевшую плетью правую руку он взял левой на перевес, нежно, как ребёнка.
— Я тебя уничтожу, сука! – вышел из кабинета, нажав на дверную ручку локтем, и захлопнув дверь ногой.

Да. Разговора не получилось. И фамилию туфлей определить не удалось. Директор, судя по всему, должен появиться минут через пятнадцать.
Нет. В одиннадцать, как и договаривались, зашёл Олег Николаевич.
— Добрый день. Я говорил с Игорем. Что вы намерены предпринять.
Руки не подал. Волнуется сильно. Но тон сухой, деловой.
-Олег Николаевич. Всё, что происходит внутри холдинга, есть внутренние дела холдинга. С сегодняшнего дня временным управляющим являюсь я. При выполнении всех моих условий я не дам хода ни одной бумаге.
— Ваши условия? – это был уже совсем другой Олег Николаевич, совсем незнакомый мне человек.
Я изложил. Пять пунктов.
— В течение какого времени должна быть погашена задолженность?
— Сколько вам необходимо?
— Две недели.
— Два дня. И это время вы, ваша семья и Игорь Григорьевич будете под наблюдением.
Вопросительно – недоумённый взгляд. Что? В правду хотел смыться?
— Сумма очень серьёзная, Олег Николаевич.
— Но два дня мало! Сумма правда серьёзная.
Завибрировал мобильный. Паша. Значит у проходной.
— Вы справитесь, Олег Николаевич. Пойдёмте менять охрану.

Дальше пошла текучка. Перетряхнул штатное расписание. Подогнал под него штат. Кто-то увольнялся сам, кто-то пугал судом и прокуратурой. Человек пятьдесят неделю митинговало у горисполкома. Тут же прошло в новостях. Познакомился с мэром. Сошлись на том, что я не буду перерегистрироваться в районе, все налоги по прежнему буду платить здесь. Оплатил оборудование компьютерного класса, который мэр должен подарить какой-то школе на первое сентября.
Директором поставил главного инженера. Замами к нему определил главного технолога – бой бабу, и молодого паренька Юру из сбыта. Соображающий и обучаемый парень. Сносный английский. Свозил его к партнёрам в Европу и в Китай. Личных контактов не заменит ни что. И если в Европе в основном говорили, то в Китае плотно прошлись по трём заводам, в деталях показал Юре технологию (это вам не какая то китайская подделка, это настоящий Китай). Если я в нём не ошибся, через пару лет заберу к себе замом.

«Мужики» мои в тот раз тульские пряники смели в одну ночь. После ещё несколько раз их заказывал через DHL. В доме уже никто никого не стеснялся. Гремели посудой прямо в моём присутствии. При этом всегда поддерживали чистоту. Встречали меня холодным пивом. Где-то нашли старый, совсем лысый мячик для большого тенниса, и играли по вечерам. Сначала просто бросали друг другу, а затем я им устроил кегельбан из пустых пивных банок. Они бросали вдоль коридора из тёмной детской, а я расставлял банки на входе в кухню, и возвращал им мячик. Визг и хохот стоял, скажу я вам! А, когда сбивались все банки — так просто истерика.
На период моих командировок мы выбирали меню посредством пустых пивных крышек. Каждой крышке соответствовал определённый вид напитка или продукта. К тому времени пользовались спросом уже творог, мед, сгущенное молоко, питьевые йогурты, варенье. Какие крышки оставались на утро, такие продукты закупались на время моего отсутствия.

Но пришло время уезжать. За несколько дней я предупредил своих «мужиков».
— «Мужики», поехали со мной! Я живу в очень большом городе. У меня там большая квартира на верхнем этаже высокого дома. Вам там обязательно понравится! А ещё у меня есть красивый деревянный дом в вековом лесу, на берегу очень красивого озера. Рядом в сторожке живёт один усатый дядька. Он хоть и ворчливый, зато очень добрый. Захотите — будете жить там.

Я выставил три крышечки и объявил:
— Первая остаётся, если со мной ехать никто не хочет. Вторая – если кто-то хочет, а кто-то нет. Третья остаётся, если едут все. Определим состав, затем будем подбирать метод транспортировки.
Но не на утро, ни через день, ни к отъезду ни одна крышка не сдвинулась.
Вечером, накануне отъезда, собрав свои вещи, я попытался проститься с «мужиками». Я произнёс прощальную речь, но ответом мне была тишина.
Утром – та же история. Но знаю ведь, слышат. Ну, нет, так нет.

Дорога прошла на одном дыхании. Когда пересёк кольцевую, позвонил домой консьержу. Попросил купить еды, и забить пивом холодильник. Позвонил друзьям, за которыми сильно соскучился. Договорились в девятнадцать у меня поиграть в карты.
Затянувшиеся распасы, не сыгранные мизера, просто трёп, короче, расстались за полночь.
Ещё не коснувшись подушки – я уже куда-то уплывал, сон подхватил и сразу понёс. И так же внезапно исчез.
«Топ-топ-топ-топ». Из столовой в кабинет. И сразу:
— Хи-хи! – из за дивана в холле.
Ком подступил к горлу. Навернулись слёзы. Молча встав, я подошёл к телефону, набрал номер консьержа:
— Доброй ночи. Мне необходимо сейчас свежее деревенское молоко, и штук пять тульских пряников.
Повесил трубку, повернулся и сказал в пустоту тихонько:
— С приездом, «мужики».

P.S. Скажите мне, что это не шизофрения.

 

Автор — Polett
Источник — https://www.yaplakal.com/forum6/topic255150.html#

1

Здание 1090

Starling

не в сети давно

Срочную служил ещё при совке, в Москве, в одном из министерских зданий. Сейчас уже все знают, что подвалы у таких зданий большие и глубокие. Вот и тот, где я служил, был глубокий и очень большой. Туда даже спускались не на лифтах, а на эскалаторе, как в метро. Вход, конечно, по пропускам, двойной контроль.

В конце рабочего дня остаются только дежурные смены. Защитные двери задраиваются, такие двери ядерный удар держат. После этого вообще никто в подвал ни войти, ни выйти из него не может без того чтобы оперативный дежурный не знал. У меня боевой пост был блатной: когда рабочий день кончается, только я и мой «второй номер» на посту оставались. Расположен пост так, что никто незаметно не подберется, поэтому по вечерам мы спокойно занимались своими делами: альбомы клеили, подшивались, чаи гоняли, «качались», всё такое.

В тот вечер всё так и было. Все ушли, мы всё, что положено, сделали, нагрели чаю. Это был вечер пятницы, дежурным по подвалу заступил нормальный капитан, который смены не дёргал, и все надеялись на субботнюю расслабуху. Тут неожиданно объявился майор Рокотов. Позвонил с «нижней», велел, чтобы подняли.

С офицерами-инженерами в подвале вообще были другие отношения, чем в роте. Этим устав был пофигу. Работу свою делаешь, ну и молодец, остальное не колышет. И поболтать «за жизнь» с ними можно было запросто, и попросить чего-нибудь. Так вот, Рокотов был хороший начальник, без нужды не придирался. Были у него, конечно, кой-какие «завихи», но у кого их не бывает. А инженер он действительно был от Бога, это да. Хотелось бы рассказать о нём пару историй, но совсем нельзя.

Ну так вот. Поднялся майор. Гляжу, он в «оперативке», весь перепачканный, уставший и недовольный. Мы чаем его отпоили, расспросили. Майор сказал, что на дальнем узле сломался один механизм. Механизм был довольно несложный, но двое моих сослуживцев-срочников неполадку устранить не смогли. Поэтому сам майор, начальник отделения, пошёл посмотреть, что там такое творится. Однако и он, провозившись почти два часа, не смог понять, почему механизм не работает. Именно поэтому он вернулся поздно, был уставший и недовольный.

Механизм этот был вспомогательным устройством, использовался редко, необходимости срочно его ремонтировать не было. Майор попил чаю, повеселел, переоделся и ушёл домой. Я сам проводил его до выхода из подвала. Мы со «вторым» опять занялись своими делами.

Часа через полтора вдруг позвонил помощник дежурного и спросил, ушёл ли майор Рокотов. Я удивился и сказал, что он ушёл уже почти два часа назад. Помощник хмыкнул и положил трубку. Тогда я не придал никакого значения этому звонку.

Через несколько минут помощник позвонил снова и вновь спросил, уверен ли я, что Рокотов покинул объект. Я несколько напрягся, но опять подтвердил, что лично проводил майора до самого выхода. Помощником был знакомый прапор, и я спросил его, в чём дело. Прапор ответил, что кто-то звонил с дальнего узла, представился майором Рокотовым, попросил подать питание на дальний и положил трубку. На звонки КДП и вызовы ГГС дальний не отвечал.

На КДП видно, откуда идёт вызов, и ошибки быть не может. А дальний, он потому и называется дальним, что топать до него больше километра, просто так туда никто не пойдёт, и тем более никому нет резона звонить оттуда дежурному и представляться майором Рокотовым. Кроме того, выход в ходок, который ведёт на дальний, после окончания рабочего дня перекрывался здоровенным гермозатвором, который открыть без ведома дежурного нельзя.

КДП удивился, но питание на дальний подал. Мало ли, может, сильно занят был человек и до ГГС ему тянуться неохота. Хотя вообще-то это серьёзное нарушение всех правил.

Ещё через полчаса КДП опять стал названивать на дальний, но никто не ответил. КДП решил, что майор закончил свои дела и свалил. Про закрытый затвор они почему-то не вспомнили. Тогда помощник позвонил мне и от меня узнал, что Рокотов уже давно ушёл домой. КДП не стал заморачиваться с нестыковками по времени, наверное, решил, что я чего-то напутал. А раз майор ушёл, дежурный приказал снять питание с дальнего. При этом на дальнем выключается освещение и питание механизмов остаётся только дежурное. Почти сразу же после этого с дальнего позвонил Рокотов, попросил снова питание подать, положил трубку и на вызовы больше не отвечал. Тогда помощник позвонил мне второй раз. Я снова подтвердил, что сам видел, как майор ушёл. Помощник ничего не сказал и отключился. Я ничего не мог понять.

Вообще в подвал было ещё два входа. Но один вообще не для простых людей и его очень редко открывали. Второй в это время был закрыт. Да и вообще пройти в подвал без ведома дежурного нельзя, даже если бы майор захотел вернуться. В роте охраны у меня были знакомые корефаны, я позвонил им в бюро пропусков, и они мне сказали, что пропуск майора Рокотова сдан. Это значит, что в подвале его никак быть не может. При этом корефаны сказали, что буквально за минуту до меня звонил КДП и тоже интересовался, сдан ли пропуск Рокотова.

Я совсем загрузился и стал думать, что всё это может значить. Вообще-то на дальний узел можно было попасть ещё двумя путями. Во-первых, тот километровый ходок заканчивался ещё одним здоровым гермозатвором, но его даже КДП без особых разрешений открывать не мог. Во-вторых, на дальнем был выход из ещё одного нашего подвала. Самое простое было подумать, что кто-то выходит из этого подвала, звонит с телефона на дальнем в КДП и косит под майора Рокотова. Это бы всё объясняло. Но, во-первых, выход из этого дальнего подвала тоже был перекрыт ДЗГ под сигнализацией. Во-вторых, этот выход находился в поле зрения дежурного по дальнему подвалу, и даже если бы кто-то захотел открыть дверь, заклинив концевики, ему бы это не удалось сделать незамеченным. В-третьих, это ведь не шарашкина контора какая-нибудь, и здесь никому в голову не придёт шутить такие шутки с КДП.

Тут позвонил уже сам дежурный. Я уже говорил, что он был нормальный мужик, со срочниками общался запросто. Он, как обычно, грубовато-шутливо поинтересовался, что это за фигня происходит с дальним и Рокотовым. Я сказал, что не врубаюсь, что происходит, и не понимаю, что от меня хотят. Дежурный сказал, что если это шутка, то он её оценил, но нефиг перегибать палку, и вообще, хватит уже. Я опять сказал, что не понимаю, что от меня хотят, и что я и мой второй номер видели, как Рокотов покинул объект больше двух часов назад, и я не знаю, кто звонит с дальнего. Честно сказать, тогда я стал даже подозревать, что КДП меня разыгрывает. Капитан был весельчак ещё тот, но не на смене же.

Тогда капитан сказал, что с дальнего только что звонил майор Рокотов и потребовал выслать к нему меня, и чтобы я взял ремкомплект и набор щупов из его стола. Тут я совсем обалдел. Я сказал, что этого быть не может, потому что я звонил в бюро пропусков и знаю, что пропуск Рокотова сдан. Капитан помолчал, а потом спросил, не считаю ли я, что он на пару с помощником совсем двинулся. Да, я забыл сказать, что у майора был очень своеобразный выговор, и даже по телефону его было трудно с кем-то спутать. Что касается пропуска, то можно было представить, что в конце рабочего дня, когда народ толпой прёт, Рокотов мог вернуться в подвал, уже сдав пропуск, потому что часовые его знали в лицо или просто могли прозевать.

Я сказал дежурному, что это стопроцентно розыгрыш кого-то с дальнего подвала, но капитан ответил, что после второго звонка он попросил тамошнего дежурного проверить, есть ли кто на дальнем, и ему ответили, что никого нет. Капитан сказал, что ему позориться перед другим подразделением неохота, и чтобы я брал ремкомплект, щупы и сходил на дальний посмотреть, что там такое.

Вообще-то я полное право имел отказаться, по инструкции я не имел права отлучаться с поста. Но, как я говорил, с этим капитаном отношения у меня были очень хорошие, мы много раз друг друга выручали. Короче, охреневая, я взял ремкомлект, щупы и пошёл на дальний.

Да, забыл сказать. Ремкоплект — это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов — это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы не нашёл.

Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего-нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей-то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл…

Вообще, по молодости как-то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как-то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать, что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится, чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое-то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую-то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.

Ходок, который вел к дальнему, заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда-то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту, открыта. Это было необычно, так могло быть, только если собирались что-нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где-то дальше. Мне вдруг почему-то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф был открыт, и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.

Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП, находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне, правда, стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал, что это какая-то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.

Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я его не встретил по пути. Я побожился, что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный, и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как-то сразу успокоился: значит, нашелся мой майор. Вышел из-за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта, и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке, и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо, даже сумел разглядеть, как он улыбнулся, когда меня увидел. Ничего необычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде «руки вверх», и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.

До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой-то. Какое-то время я по-настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты, и уцелеть. По-хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.

Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал, сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое-то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все-таки удалось за что-то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки-рабицы. Света в стволе было не очень много, но вполне достаточно, чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит, Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло, и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно, как лампы гудят и кровь в висках стучит.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что-то совсем другое, не знаю, как это описать. Это страх, который не в голове, а где-то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль — бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился, только когда добежал. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному? Не скажешь ведь, что видел, как майор в шахту упал, а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего, тоже страшно, вдруг с майором и правда беда, и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче, решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть, и чтобы он кого-нибудь другого отправил.

Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня, видимо, тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит, как майор в шахту валится. Кое-как прохрипел только «Рокотов», и не могу больше ничего сказать. Прапор-помощник усмехнулся и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора, и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая-то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел и собирается доделать завтра.

Тут я вообще перестал что-нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем-то видел? Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником, на меня глядя, поняли, что чего-то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.

Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой взъерошенный, без пилотки, и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел, как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить-то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай, что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему-то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего-то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче, не выдержали. Вообще-то я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.

Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем-то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую, и чего-то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими-то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы, когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была, как из соседней комнаты. А тут шум какой-то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.

Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда-то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся, что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился, стал упираться. Потому что снять дежурного со смены — это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ущел в роту.

Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только, как я, живой, нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.

Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал, что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.

Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца, который не смог починить механизм на дальнем, и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где-то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств будет содержаться изолированно. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности, и все такое.

Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему-то я и не подумал упираться, а рассказал всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как-то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было, а рассказ какой-то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом — бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое, и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое-то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал, что ни хрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему-то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот что.

С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.

Особенно его поразили две вещи. Во-первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего, был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.

Во-вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе и мне.

Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.

Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе с дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они правда нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки-ноги и разбитый череп явно говорили, что он упал в шахту сверху. Наверху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что-либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все, как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова и, подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из-за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины кто-то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда-то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде «руки вверх», и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.

Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое-как попрощался с прапором и ушёл в роту.

Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.

Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, в общем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.

Я отошёл довольно быстро. Всё-таки молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая-то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом были разные мысли, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по-прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.

Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.

Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбасса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.

И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как-то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятеля набираю, то этот радостный шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего-то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил, как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся? А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?

Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом, и он помер на следующий день.

Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше СМСками.

 

Автор неизвестен

Источник:

https://4stor.ru/histori-for-life/91863-zdanie-1090.html

0

Веретено

Starling

не в сети давно

Про избу, что на отшибе стояла, недоброе говорили. Да и про хозяйку саму — не меньше. Что, мол, если забредет на огород ее какая-нибудь скотина, коза, там, или корова — непременно потом заболеет. Ребятня босоногая за подвиг почитала ночью через плетень перемахнуть да заглянуть в окно, а то и до утра просидеть под ним, в три погибели скорчившись. А потом рассказывать, что до рассвета лучина горела, мол, да жужжало колесо прялки.

Но если приключалась с кем хвороба, немочь нападала — все одно, за Белый Яр шли да уже от калитки начинали кланяться и просить:

— Не оставь, Меланья, помоги! Занедужил дед, не встает с полатей!

Никогда еще хозяйка не отказывала. Бывало, и дело на середине бросала — хлеб недопеченный, скотину недоеную, избу неметеную — так и шла сразу.

Придет, травок заварит, побормочет что-то — глядишь, и отступит хворь.

Те из просителей, кто поумней, сразу предлагали в ответ воды наносить, или дров нарубить, или порог покосившийся поправить. На пироги зазывали, угощали лесными ягодами и медом. Меланья подарки с поклоном принимала, за услуги благодарила — и расходились все друг другом довольные.

Но стоило кому-нибудь о плате хоть словечко проронить или кошель с медью сунуть, сразу хмурились брови, губы в нитку поджимались:

— Ничего мне не надо. Смогла — помогла. Все ж люди…

Словом, хоть и говорили разное, но любили хозяйку, а за глаза звали — наша Мила, и в обиду чужим не давали. А летом и осенью, когда муж ее в дружине за князя воевал, частенько заглядывали — по хозяйству помочь.

Так и жили.

Лето в этот раз выдалось сухое, дымное, заполошное. Поговаривали, пшеницы мало уродилось, яблоки в садах еще в завязи наземь попадали, грибов в лесу — тех и туеска не наберешь. Но белоярских напасть миновала. В низине земля не так уж сохла, а может, пряжа, в колодец брошенная, Мокоши подношение, помогла… Кто знает. Все одно — голода не боялись.

Но то у Белого Яра.

В других местах куда хуже было. Кое-где, слухи ходили, и вовсе дома по сухому времени от искры или молнии, как пакля, заполыхали — целыми деревнями выгорало. Кто выживал — в город тянулся, там всяко работа есть, а значит, и крыша над головою, и миска похлебки. Иные же, которые к зверям поближе, в кучи сбивались и грабить шли своих же соседей, что поудачливей. К таким вот волчьим стаям порой вожаки примыкали — люди лихие, разбойные.

Хоть и были такие подорожные вольницы небольшие, человек по десять, но боялись их похлеще мора.

Потом, правда, полегче стало. Сжали пшеницу, в снопы связали, смолотили… Как урожай отпраздновали-отгуляли — дожди полили. Белоярские больше по избам сидеть стали, кроме Меланьи. Она-то, почитай, каждый вечер на дорогу выходила, с холма глядела, милого своего ждала. Что дождь, что ветер — ей все одно.

Потому-то первая незваных гостей и заметила.

…Эта «волчья стая» не такая уж и большая была, всего-то пять человек, да больно вожак оказался грозен. Хоть и седой, а при сабле, через всю рожу рубец страшенный — с таким и мать родная не узнает. А глаза-то… Как колодцы с гнилой водой. Сразу видно — такому человека загубить, что комара прихлопнуть. Да и остальные ему под стать — злые, но тихие, едут на лошадях молча, только сбруя бряцает.

И зоркие.

Хоть и дождь лил, а все ж девичью фигурку у камня заметили.

— Ты чья будешь? Белоярская?

Голос у вожака хриплый оказался — будто ворона закаркала. Так бывает, коли горло в драке перешибут, но не насмерть, а так, чтоб зажило потом.

— Белоярская.

Сощурился вожак, знак своим прихвостням сделал. Тронули они поводья — лошади встали полукругом. Позади — камень холодный, впереди — конское дыхание шумное. Тут и парнишка-то не проскользнет, не то, что девка с юбками до земли, в платке намокшем. Однако ж стоит — глаза не прячет, только губы побелели.

— Коли белоярская, может, и дорогу к деревне покажешь? Погорельцы мы, люди бедные. А у вас, говорят, богато живут… С каждого двора по горсти серебра — авось не обеднеете. Так?

Говорит с издёвкою, глумливо. И эти, рядом, ухмыляются. Самый молодой еще и взглядом под платок норовит забраться. А в деревне хоть и не бедствуют, а лишнего мешка зерна нет, не то, что кошеля с серебром. Где-то свадебку по осени играть собрались, где-то дети малые…

Меланья голову подняла, прямо в глаза вожаку взглянула.

— Отчего не показать. Покажу. Только с утра. Дорогу размыло. И пеший ноги переломает, по темноте-то, а уж конный…

Оглянулся вожак, привстал в стременах. И правда, солнце-то уже садится, а дорога вниз идет. Коли здесь под копытами месиво, то что там-то будет?

— С утра, говоришь… — щерится. — А сейчас — назад поворачивать прикажешь?

Думал — стушуется, а она только плечами пожала.

— Зачем же сразу — поворачивать. Моя изба на отшибе стоит — вон, у леса, по тропе. Коли дров нарубить поможете, в сарай пущу на сене переночевать.

Захохотал вожак:

— Может, и накормишь еще?

— Накормлю, ежели щами постными не побрезгуете.

Тут уж задумался седой. На юродивую девка не похожа, а живет на отшибе — видать, не любит деревенских, да и они ее тоже. Может, отомстить кому хочет? Али не понимает, кто пожаловал?

Потом рукой махнул. Никуда деревня не денется, а ночью на колдобинах и впрямь можно ноги коням переломать. А девку на ночь связать можно, чтоб не побежала к своим, не предупредила.

— Уговорила, — усмехнулся. — Показывай дорогу, — и кивнул своим дружкам.

Думал вожак, заведет их девка в болото, однако ж не обманула она — в избу зазвала. Коней под крышу пристроила, к своей скотине. В печь сунулась — и вправду горшок щей вытащила.

Вожак удивился:

— Надо же, не соврала!

— А чего врать-то? — девка все так же плечами пожала. — Вас я накормлю, глядишь, и мужа моего на дальней стороне куском хлеба не обделят.

«Так вот оно что, — смекнул вожак. — Суеверная. Боится за благоверного, потому людям не отказывает». А вслух сказал:

— Как звать-то тебя, блаженная?

— Меланья я. Деревенские Милой кличут.

Ровно ответила — хоть бы раз голос дрогнул.

Поела вольница подорожная — и повеселела. Это на ветру, на дожде легко вид суровый держать, а попробуй в тепле и сытости хмуриться. Разговорились, конечно. Кто-то байки травит, кто-то хохочет, кто-то на Меланию глаз положил — фигура-то у нее видная. Да и сама она, верно, хозяйка хорошая — в избе порядок, чистота, прялка — и та затейливо украшена. Только веретено старое, потемневшее.

— Так как — дров не нарубите?

Вожак про себя усмехнулся — и не боится спрашивать. Вот ведь смелая!

Или глупая?

— Вот вернемся из деревни завтра — и нарубим, — хохотнул. — А покуда радуйся, что хоть тебя не тронули.

Пугает — а ей хоть бы что. Только косу потеребила черную.

— Благодарствую и за это. Коли сами работать не желаете — мне-то хоть дозволите? — и на прялку кивнула.

Шайка хохотом грохнула. Ишь, работящая! А вожак только рукой махнул.

— Иди, пряди. Кто ж тебя не пускает.

Села, по кудели рукой провела… Колесо крутанула тихонечко — нить потянулась. Молчит Меланья, трудится, будто никого больше вокруг и нет. Только напевает вполголоса, а что — не разобрать. То ли причитает по-своему, по-бабьи, то ли просто бормочет, что в голову взбредет.

Тянется нитка длинная,
Тянется ночка долгая,
Ай, госпожа небесная,
Выгляни из-за тученьки!
Ты из недобрых помыслов
Нити прядешь шелковые,
Сны навеваешь горькие,
Веки смежаешь дрёмою.
Али ты младшей дочери
Нынче откажешь в помощи?
Али ты сны тяжелые
Злым не навеешь ворогам?

Долго ли, коротко ли — стих дождь. Разбежались тучи, посеребрила луна листья мокрые, траву и плетень дальний. Нахмурился вожак: хоть пили все простую воду, но захмелели, как от вина. Один глаза закрыл, сонный. Следом за ним другой на руки сложенные голову уронил. А Меланья знай себе нить из кудели тянет… Отяжелели у вожака веки, свинцом тело налилось. Лунный свет из-за ставней в глаза бьет, и чудится разбойнику, что распустились у хозяйки косы, до самого пола свесились волосы. Веретено растет, все больше и больше оно, скоро уж в рост человеческий сделается…

Встала Меланья с лавки, подошла к тому разбойнику, что у самого края спал — и рукой по голове ему провела. Потянулась к веретену тоненькая ниточка. Закрутилось оно снова, да только уже не кудель прядет — плоть человеческую.

Распахнулось окошко, лунный свет заливает горницу, будто молоком. Тихо поет хозяюшка…

Тянется ночка долгая,
Тянется нитка длинная,
Ладно работа спорится,
Будет обнова милому.
Кожа и кудри буйные
Мягкою станут пряжею —
И рукавицы на зиму
Сделаю я любимому.
Белые кости прочные
Нитками станут крепкими,
Буду я ткать без устали,
Кунтуш сошью для милого.
Нити из плоти мягкие,
С шерстью овечьей схожие.
Коль полотно я сделаю —
Только кафтан получится.
А напоследок милому
Выпряду я из кровушки
Алого шелка яркого,
Будет рубаха к празднику.
Спряла одного разбойника — к другому обернулась… Последним вожак остался. Зацепила от него нитку хозяйка — и вздохнула.

— Что ж ты пошел за мной, человек? Али не видел, что тени я не отбрасываю? Али не заметил, что под дождем на мне платье сухое было, только платок вымок? Зачем тебе злоба и жадность глаза застили? Не ходить тебе по деревням больше, не требовать серебра, не пугать чужих жен. Радуйся, что не сестре моей под руку попался — та и вовсе заживо прядет.

Сказала так — и рукой по глазам его провела. Уснул вожак вольницы подорожной, спряла его хозяйка — а он и не почуял.

Ночь миновала, утро и день. А вечером пастушок в деревню вернулся радостный — лошади на луг забрели. Без сбруи, без подков — совсем ничейные. Долго спорили, что с находкой делать, да потом староста велел Меланью позвать. Ее, мол, дело сторона, как скажет — так и будет. Только раз она глянула на лошадей и посоветовала:

— Продайте и деньги поделите, что тут судить…

А как грянули морозы, инеем ветки расписали — воротился муж Меланьин, любимый да ненаглядный. Многим друзьям чужеземные гостинцы привез, а самые богатые — жене своей верной.

Да только она сама его встречать с подарками вышла. А он смотрит, обнимает ее и смеется:

— Краса ты моя ненаглядная! Хоть сирота, а такая рукодельница — как ни вернусь домой, каждый раз меня обновкой радуешь!

Автор — Софья Ролдугина

https://www.litmir.me/br/?b=602353&p=1

2

Кукла

Starling

не в сети давно

Митрофан Трифонович был стар. Лет девяносто, а то и больше — соседи не спрашивали. Они привыкли с детства, что он был всегда. Как их дом, довоенной ещё постройки. Как памятник Ленину на одноименной площади. Как сам город, четыре века неторопливо обживающий оба берега реки, впадавшей немного южнее в Дон.

— Бессмертный, не иначе! — любила вздыхать соседка Зина, вытянув ноги и откинувшись на спинку лавочки во дворе. — Мне самой за восемьдесят, давление, сахар. Рука вот немеет, проклятая. А этот пень старый живёт и живёт. Хоть бы раз в больницу слёг!

— Тебе жалко, что ли? — переспрашивала её Клавдия Петровна, чуть моложе собеседницы, но тоже в годах.

— Не жалко… Удивляюсь просто. Хотя и хрен с ним.

После этого разговор уходил в сторону увеличения цен и прочих важных для стариков вопросов.

На похоронах Зины старик, тяжело опираясь на палку, подошёл к заплаканной Наташке, дочери покойной. Постоял, посопел, нахмурив седые — кустами — брови. Потом неловко сунул ржавую пятитысячную:

— На. Расходов-то до черта.

— Спасибо, Трифоныч, храни вас Бог!

Старик не ответил. Поводил по сторонам тяжёлой головой с редкими седыми волосами. Словно бык в поисках, на кого бы броситься. Потом покопался в потертой болоньевой сумке, давно утратившей цвет, висевшей, покачиваясь на рукоятке палки.

— А это — Вере. Говорят, хорошая.

В руке у него была кукла. И не какой-то старый хлам времён первого выхода в космос, нет! Аккуратный блистер, украшенный броскими английскими надписями, сквозь пластик которого спящей красавицей просвечивало глупое лицо в окружении щётки волос. Рыжая. Хоть не блондинка, как водится.

— Да куда ей… — растерялась Наташка. Вытерла потное лицо, поправила черную косынку. — Это типа Барби?

— Не знаю, — прогудел старик. — Хорошая.

Подбежавшей к матери Вере было восемь лет. Возраст, когда школа уже, а детство ещё. Не безумная подростковая пора, но и не щенячья бестолковость малыша. Что-то между.

— Это — мне? — ахнула Вера. — Вау! Фея…

Она схватила упаковку и прижала к себе. Крепко, словно боясь, что отнимут. Так и стояла возле матери, хлопая глазами.

Старик повернулся и медленно пошёл прочь.

— Митрофан Трифонович! Спасибо! Вы бы зашли, выпили… — Наташка растерянно смотрела ему в спину, прямую, высохшую как доска. Старик весь был такой, словно вырублен когда-то топором, да и просушился за долгую жизнь.

— Не пью, — буркнул дед, не оборачиваясь. — Играйтесь…

С этого дня кукла стала любимой игрушкой. Похороны бабушки прошли мимо, только подарком и оставшись в памяти. В восемь лет всё воспринимается как данность: папа пьёт — это часть жизни, мама работает — и это тоже. Была бабушка, нет бабушки. Как рассветы и закаты, так бывает. Другое дело — Блум!

Так она назвала куклу.

Вера каждый день причесывала её, сочиняла сказки, чтобы рассказать только ей. Из бумаги и кусков ткани мастерились наряды, а их сломанной маминой бижутерии — украшения. Остальные игрушки были решительно отправлены в отставку.

Даже отец иногда вечерами подходил послушать, что нового у Блум. Ему приходилось опираться на стену, но он улыбался. Глупо, пьяно, но всё-таки.

Наташка украдкой подсматривала за ними, иногда плакала и думала: «Может, хоть сейчас… Хоть ради дочки…». Но, конечно, ничего не менялось — муж пил каждый день. С работы его гнали, из когда-то дипломированного инженера-теплотехника он превратился… Она не знала, как это и назвать.

Превратился — и всё.

Митрофан Трифонович стал выходить на улицу реже. И раньше не был участником клуба на лавочке, а теперь и вовсе. Раз в пару недель прошагает, опираясь на палку, до магазина — и всё. Хлеб ему приносила внучка Клавдии Петровны, иногда заходила Наташка — спросит, что нужно, то и купит.

А в сентябре он совсем занемог.

Живой: заходили — лежит, сопит. На вопросы отвечает, а от еды отказывается. Дверь не запирает, видимо, боится, что вовремя не помогут.

Вера пошла в третий класс. Иногда она брала Блум с собой, сажала в рюкзак. Так прошёл сентябрь, ровно, обыденно, а в самом его конце девочка пропала.

Как? Да непонятно как.

Из школы вышла, это точно. Пройти было два квартала, перейти две дороги. Наташка если и волновалась раньше, то только про переходы. Но аварий не было, никто никого не сбивал — по камерам проверили сразу. Тишина и благолепие. Но и Веру там не видно, ни на первом переходе, ни на перекрестке у дома. Пропала — и всё. Где-то между школой и дорогой.

Полиция на ушах, понятное дело: это не очередная бабушка с деменцией — пошла в магазин, нашли в Бишкеке. Это ребёнок, тут репу чесать некогда. Волонтеры, фото на столбах, контакты-фейсбуки. Всё, что можно и нужно, — а результата нет.

Два дня уже нет.

В приоткрытую Наташкину дверь сперва просунулась палка, потом сухая старческая рука, а там и весь Митрофан Трифонович.

— Кукла с ней? — не здороваясь, проскрипел старик.

Наташка кивнула. Говорить она от слёз не могла. Сидит за столом, а перед ней как пасьянс — Верины фотографии от роддома до этого лета. На глянце фотобумаги крупные расплывшиеся капли — то здесь, то там.

— От куклы есть что? Платье, расчёска? Ищи.

— Может, Верину дать? — вскинулась мать. Слышала она что-то насчёт старика, мол, ведает, да разве кто в это верит.

— От куклы, — отрезал тот. — Твой дома?

— В говно, — лаконично ответила Наташка.

Муж третий день был в штопоре. Сперва бегал по улицам, даже ночью, звал, орал пьяным голосом, догоняясь на ходу. Потом скис. Лежит и пьёт. Проснулся, убился, и дальше в омут.

— Дай вещь. А этого — подниму.

Наташка, глотая слёзы, порылась в уголке с игрушками, нашла корону из своей старой заколки. Стекляшки отсвечивали разными цветами в скупом осеннем солнце. Кажется, это на кукле видела. Пойдёт.

Вернувшись в комнату, она удивлённо посмотрела на мужа. Мало того, что встал и надел рубашку — даже глаза осмысленные. Хоть и опухший весь.

— Да, — сказал старик, взяв украшение. — Пошли, Михаил.

Наташкин муж промычал что-то и как зомби потопал к двери.

— Обуйся, — приказал старик. Пьяница безропотно остановился у кучи обуви, нашарил ногой один резиновый тапок, потом второй.

— Митрофан Трифонович… — Наташка заплакала в голос. — Любые деньги…

— Дома сиди! — оборвал её старик. — Жди. Приведу.

Через три часа дверь, которую муж аккуратно притворил за собой, скрипнула. Первым зашёл Митрофан Трифонович, за ним, как привязанная, шла Вера. Грязная, вся в пятнах присохшей глины, без рюкзака и куртки, но крепко прижимая к себе Блум. Кукла выглядела не лучше хозяйки, тоже чумазая и какая-то подраная.

— Доченька! — заорала Наташка, бросилась к ней. Стоявшая на пути табуретка попалась под ноги и отлетела к стене. Мать её и не заметила.

— Всё хорошо, мама, — тихо сказала Вера и, не отпуская куклу, крепко обняла её. От дочки пахло какой-то мусоркой, да какая разница! — Всё хорошо. Я останусь здесь.

Старик повернулся и пошёл к двери.

— Дорогой мой! Постойте! Мы сейчас… А, не пьёте же, чёрт… Ну хоть чаю! Хоть что-то!

— Не надо, — ответил он. — Пора мне.

— Ну постойте!.. Да, а Мишка-то где?

— Поменялся я, — коротко ответил дед и вышел из квартиры.

К себе на шестой этаж он так и не дошёл: внучка Клавдии Петровны наткнулась на него через несколько минут. Лежит на лестнице, палка рядом. Врачи сказали, обширный инфаркт, а там — кто его знает.

Возраст, сами понимаете.

На все расспросы — как матери, так и полицейских — где она была два дня, Вера не ответила ничего. Только крепче сжимала любимую куклу и сопела, поджав губы. Никаких повреждений у неё не нашли, грязная только сильно, а так — нормальный ребёнок. В полном порядке.

Отца её так и не нашли. Не очень-то и хотелось, конечно, но пытались, пытались… Видимо, тот, с кем поменялся Митрофан Трифонович, решил хоть этого оставить себе навсегда.

 

Автор — Ю.Жуков

Отсюда: https://pikabu.ru/story/kukla_6606124

1

Живите тысячу лет

Pupsik

не в сети давно

Михаил Юдовский

В больничной палате лежит старик.
На тумбочке – челюсть в стакане, рыжий парик,
газета с кроссвордом, карандаш, очки.
Зрачки старика, беспокойные, как паучки,
бегают, разглядывают стены и потолок
сквозь перистые облака поволок,
губы шевелятся, растягивая края,
словно спрашивают: «Я это или не я?»

Медсестра гладит ему лоб
и ненавидит, думая: «Чтоб
провалился твой лоб в морщины,
а я, лежа на пляже в Хуйегознаетгде,
глядя, как солнце катится по воде,
гладила… что-то другое… у другого мужчины –
молодого, красивого, как античный Бог,
переворачивалась на левый, на правый бок,
на живот, на спину, открывала ему закрома…
Боже, я, кажется, схожу с ума».

Старик разглядывает медсестру,
думая: «Тому полвека, если не вру,
была у меня похожая – кажется, в Испании…
Нет – на Лазурном берегу.
День и ночь не вылезали из спальни и…
Что вспоминать – всё равно уже не смогу.
И волосы у нее такие же, и губы,
и глаза – острые, как ледорубы.
Только та меня любила, а эта
мечтает сжить поскорей со света».

– Вы улыбаетесь? С вами всё в порядке?
– Абсолютно. Просто вспомнил старую шутку.
Пока я со смертью играю в прятки,
дай-ка мне, милая, подкроватную утку.
Раньше ходил по самому краю,
а теперь не могу сходить в туалет…
Не бойся – я уже умираю.
– Что вы… Живите тысячу лет.
– Я бы рад – лишь бы действовать тебе на нервы.
Небось, противно видеть старика нагим?
Какие вы все прекрасные, какие же вы все стервы…
Вот что – поцелуй меня и ступай к другим.

Парик рыжел, будто солнце, плавала челюсть в воде,
буквы выпрыгивали из кроссворда, учинив восстание.
«Кажется, я увижу ее – в Хуйегознаетгде».
«Кажется, я встречалась с ним – где-то в Испании».

2

Человек, который много не умел

Pupsik

не в сети давно

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МНОГОГО НЕ УМЕЛ

Он очень многого не умел, но зато он умел зажигать звезды. Ведь самые красивые и яркие звезды иногда гаснут, а если однажды вечером мы не увидим на небе звезд, нам станет немного грустно… А он зажигал звезды очень умело, и это его утешало. Кто-то должен заниматься и этой работой, кто-то должен мерзнуть, разыскивая в облаках космической пыли погасшую звезду, а потом обжигаться, разжигая ее огоньками пламени, принесенными от других звезд, горячих и сильных.

Что и говорить, это была трудная работа, и он долго мирился с тем, что многого не умеет. Но однажды, когда звезды вели себя поспокойнее, он решил отдохнуть. Спустился на Землю, прошел по мягкой траве (это был городской парк), посмотрел на всякий случай на небо… Звезды ободряюще подмигнули сверху, и он успокоился. Сделал еще несколько шагов — и увидел ее.

— Ты похожа На самую прекрасную звезду, — сказал он. — Ты прекраснее всех звезд.

Она очень удивилась. Никто и никогда не говорил ей таких слов. «Ты симпатяга», — говорил один. «Я от тебя тащусь», — сказал другой. А третий, самый романтичный из всех, пообещал увезти ее к синему морю, по которому плывет белый парусник…

— Ты прекраснее всех звезд, — повторил он. И она не смогла ответить, что это не так. Маленький домик на окраине города показался ему самым чудесным дворцом во Вселенной. Ведь они были там вдвоем…

— Хочешь, я расскажу тебе про звезды? — шептал он. — Про Фомальгаут, лохматый, похожий на оранжевого котенка, про Бегу, синеватую и обжигающую, словцо кусочек раскаленного льда, про Сириус, сплетенный, словно гирлянда, из трех звезд… Но ты прекрасней всех звезд…

— Говори, говори, — просила она, ловя кончики его пальцев, горячих, как пламя…

— Я расскажу тебе про все звезды, про большие и маленькие, про те, у которых есть громкие имена, и про те, которые имеют лишь скромные цифры в каталоге… Но ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Полярная звезда рассказала мне о путешествиях и путешественниках, о грохоте морских волн и свисте холодных вьюг Арктики, о парусах, звенящих от ударов ветров… Тебе никогда не будет грустно, когда я буду рядом; Только будь со мной, ведь ты прекрасней всех звезд…

— Говори…

— Альтаир и Хамаль рассказали мне об ученых и полководцах, о тайнах Востока, о забытых искусствах и древних науках… Тебе никогда не будет больно, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Звезда Барнада рассказала мне про первые звездные корабли, мчащиеся сквозь космический холод, про стон сминаемого метеором металла, про долгие годы в стальных стенах и первые мгновения в чужих, опасных и тревожных мирах… Тебе никогда не будет одиноко, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…..

Она вздохнула, пытаясь вырваться из плена его слов. И спросила:

— А что ты умеешь?

Он вздрогнул, но не пал духом.

— Посмотри в окно.

Миг, и в черной пустоте вспыхнула звезда. Она была так далеко, что казалась точкой, но он знал, что это самая красивая звезда в мире (не считая, конечно, той, что прижалась к его плечу). Тысяча планет кружилась вокруг звезды в невозможном, невероятном танце, и на каждой планете цвели сады и шумели моря, и красивые люди купались в теплых озерах, и волшебные птицы пели негромкие песни, и хрустальные водопады звенели на сверкающих самоцветами камнях…

— Звездочка в небе… — сказала она. — Кажется, ее раньше не было, но, впрочем, я не уверена… А что ты умеешь делать?

И он ничего не ответил.

— Как же мы будем жить, — вслух рассуждала она. — В этом старом домике, где даже газовой плиты нет… А ты совсем ничего не умеешь делать…

— Я научусь, — почти закричал он. — Обязательно! Только поверь мне!

И она поверила. Он больше не зажигает звезды. Он многое научился делать, работает астрофизиком и хорошо зарабатывает. Иногда, когда он выходит на балкон, ему на мгновение становится,грустно, и он боится лосмотреть на небо. Но звезд не становится меньше. Теперь их зажигает кто-то другой, и неплохо зажигает…

Он говорит, что счастлив, и я в это верю. Утром, когда жена еще спит, он идет на кухню и молча становится у плиты. Плита не подключена ни к каким баллонам, просто в ней горят две маленькие звезды — его свадебный подарок. Одна яркая, белая, шипящая, как электросварка, и плюющаяся протуберанцами, очень горячая. Чайник на ней закипает за полторы минуты.

Вторая тихая, спокойная, похожая на комок красной ваты, в который воткнули лампочку. На ней удобно подогревать вчерашний суп и котлеты из холодильника.

И самое страшное то, что он действительно счастлив.
С. Лукьяненко 

1

Какая разница?

Pupsik

не в сети давно

Мы с Денисом искали местечко, чтобы уединиться. Ходили по Коломенскому парку, ходили-ходили и натыкались на такие же парочки, как и мы, искавшие романтики на природе. И не находившие, само собой. Потому что все укромные места были оккупированы либо одухотворенными художниками, воодушевленно малевавшими на своих холстах заводские трубы через Москву-реку, либо юными душами, печально сидевшими с видом вожделенного одиночества, а в тайне мечтавшими о том, чтобы в этих самых кустах на них совершенно случайно наткнулась не менее одинокая и преисполненная грусти вторая половинка.

Осознание того, что на природе уединиться не удастся, раздосадовало меня не на шутку. Денис был такой теплый и желанный; вечер благоухал петуньями и настурциями; и тут я вспомнила, что всего в паре километров от парка, в районе метро Каширская, есть старая заброшка – какая-то недостроенная еще с советских времен психиатрическая больница. Друг мой восторженно принял мое предложение, и вот мы уже мчались к пустой заброшке в надежде на долгожданную романтику.

Здание было серым снаружи и вонючим внутри. Романтическое настроение стало покидать нас уже на третьем этаже этой мрачной многоэтажки, которую мы, как люди взрослые и любознательные, решили изучить. Помимо обычного мусора, вроде бутылок и банок из-под не только безалкогольных напитков, там и сям валялись шприцы, а в дорожной рваной сумке копошились крысы, которые, совсем не испугавшись нашего появления, оценивающе уставились на нас своими слишком умными черными глазками.

— Пойдем отсюда, а? – попросил Денис благоразумно.

Но вечер же благоухал настурциями. Поэтому я твердо ответила:

— Нет! – и, гордо проскочив мимо крыс, продолжила поиски удобного места, способного распалить почти улетучившуюся романтику.

Обернувшись, я надеялась взять Дениса за руку, чтобы он не боялся, как я, — но его не было. «Дурацкий розыгрыш,» — подумала я и начала искать глазами, куда же мог спрятаться мой шустрый игривый друг.

Пробежав через ряд пустых помещений, я поняла, что игры Дениса мне совсем не нравятся. И я спустилась вниз. Встала у выхода из здания и стала ждать, когда другу надоест играть.

Надоели прятки ему быстро. Вскоре он вышел.

Но только это был не совсем он. Вроде бы он – а вроде бы и не он. То ли уши стали побольше, то ли нос стал слишком приплюснутым.

— Ты тут?! – облегченно воскликнул Денис. Но не совсем своим голосом. — А я бегаю, ищу тебя! Только отвернулся, а ты меня кинула! Ну и игры у тебя!

— У тебя игры не лучше, — пробурчала я, пытаясь вернуть в ноздри запах настурций взамен затхлой вони заброшки. Я внимательно присматривалась к другу. Все-таки впечатление было странное: как будто все было то же самое в нем, и в то же время все как будто стало по-другому. Только глаза его оставались по-прежнему добрыми и любящими. А все остальное было другим.

Дорога к дому была такая же, но не такая. Палатка, в которой мы по дороге туда купили воды, теперь, по дороге обратно, была не того цвета. И стояла чуть дальше, как мне показалось. И деревья росли не там. И раздвоенной березы, которую я рассматривала по дороге туда, теперь не было совсем. Вместо нее торчал старый пенек. «Что за фигня,» — подумала я.

И тут я заметила, что Денис тоже исподтишка странно смотрит на меня.

— С тобой все в порядке, Светуль? – спросил он.

— Чего? – тщетно пытаясь быть игривой, переспросила я. – Это кто «Светуля»?…

— Свет, хватит дурить, — нахмурился мой друг.

— Денис, тоже хватит дурить, — рассердилась я.

— А кто такой Денис? – всполошился он.

Я вытащила из кармана сотовый и начала демонстративно листать контакты, чтобы показать ему, кто такой «Денис». Он и есть Денис, кто же еще… Но никакого Дениса в списке моих контактов не было.

— Позвони мне, — раздраженно попросила я. – У меня контакты сбились, нет твоего номера…

Какое еще объяснение я могла найти в тот момент? И он позвонил. Высветившись на экране, как «Паша».

— Паша?… — осевшим голосом переспросила я в пространство.

— А кто же еще, Свет, а? — участливо спросил Паша, который почему-то больше не был Денисом. Моим любимым, единственным Денисом, с которым я познакомилась год назад.

Мы присели на скамеечку, и Денис, то есть Паша, побежал за валидолом. Ну хоть валидол в этом мире не изменил своего названия. Пока друг бегал в аптеку, я дрожащими руками вытерла салфеточкой пот, обильно стекавший по моему лицу. Потом вытащила свой паспорт из сумки. Открыла его. И минут пять рассматривала свою фотографию и свое имя. Светлана? С какого привета я теперь Света? Если я всю свою сознательную жизнь отзывалась на Марину? На фото в паспорте была я. Но не совсем я. Вроде бы я. Но не совсем. Уши были побольше, что ли… Или нос поприплюснутей. Я ощупала себя руками. Вроде я. А вроде – нет. Шрам на локте был на прежнем месте. Но только на правой руке. А с утра был на левой. Главное – дата рождения была на месте. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Но номер паспорта шел в обратной последовательности.

Как постепенно выяснилось, здесь все примерно то же самое, что и было в моем прошлом мире. Только солнце встает не на востоке, а на западе. И на дорогах движение левостороннее, а не правостороннее. И еще кое-какие интересные аномалии обнаружились, вроде родинки у мамы на правой щеке, а не на левой. В общем, почти что зазеркалье какое-то. Поначалу сложно было друзей-подруг-родственников по новым именам заново выучивать. И свою «Москву» называть «Мысквой» тоже было тяжко… В остальном я быстро сориентировалась. Трудновато лишь было к зеленоватому небу по вечерам привыкать. Все время на него пялилась – красота неписанная. Да и мороженое у них почему-то повкусней оказалось.

Я не раз потом забиралась в эту заброшку. И не два, и не три. Но потом перестала. Какая разница – Паша или Денис? Ведь глаза у друга по-прежнему любящие и добрые. Он у меня единственный и неповторимый. Самый любимый. Во всех мирах этой Вселенной…

1

Питерские вампиры

Эвиллс

не в сети давно

Звёзды, словно кошки, сладко жмурясь,
Хитро улыбаются во мгле.
Мы идём с тобою, вновь целуясь.
Нас чарует город на Неве.

Стелется туман печальной дымкой.
Только это не тревожит нас.
Рядом вьётся призрак невидимкой,
Напевает тихо Декаданс.

Мы не внемлем призраку Печали.
Счастливы, любимая, вдвоём.
Год прошёл, как мы роднее стали.
Думаем о будущем своём.

Мы преодолеем бастионы!
Победим завистников, поверь.
Вот они, могучие колонны,
А за ними — тайных странствий дверь.

Мы в неё шагнём без сожаленья
И в Страну Волшебную войдём.
Сможем здесь найти свои виденья,
Что подскажут как нам быть втроём.

Третий, что для нас ценнее многих,
Он в тебе, любимая, ещё.
Наш малыш, в обход запретов строгих.
И любим он нами горячо!

В мрачный Питер мы перенесёмся.
Медный всадник нас благословит.
В тот момент — к реальности вернёмся.
Время нам прозреньем отомстит…

Вновь ты во дворце своём старинном.
Я-же на погосте, словно тень.
И завыл я голосом звериным!
Разлучил нас вновь предатель-день.

1

День, как мир — не вечен

Эвиллс

не в сети давно

На облака любуешься сквозь мысли.
Картины видишь в облачных узорах:
Охоту егерей, оскалы рыси.
И замки и принцесс в лихих раздорах.

На корабли, плывущие в закате,
Любуешься и на русалок дивных.
Пиратов видишь, бредящих о злате.
И рыцарей в доспехах зришь старинных.

Крадётся, всё темнее, плавно вечер.
И звёзды зажигаются, мерцая.
Вновь канул в бездну день, как мир не вечен.
Ночь близится печальная и злая.

И облака спускаются всё ниже.
Приносят сны из приграничья Нави.
А в роще соловьи поют всё тише.
И призраки летят сквозь путы яви.

Сгущаясь, облака несут кошмары,
Чудовищ злых и ужас леденящий.
И всадников, летящих как пожары.
И приговор душе твоей пропащей!

Вот — станут облака туманом зыбким.
Он вспыхивать начнёт багровым светом.
Обволочёт твой разум смогом липким.
За то, что насмехался над поэтом!

И щупальца зловещего тумана
Проникнут в сердце, кровь твоя прольётся.
Туман багровый треснет, как Гондвана!
И лавой по планете растечётся…

Любуйся облаками, коли сможешь.
Но знай, они туманом обернутся.
Меня ты зря насмешками тревожишь.
Судьба тебе — в посмертии проснуться!

1

Соловей-разбойник

Эвиллс

не в сети давно

Свищет ветер яростный, ночной.
Пряных трав приносит аромат.
Выезжаю снова на разбой!
А со мною — Чёрт, мой мрачный брат.

Чёрный конь мой скачет сквозь века,
Повергает непокорных в прах!
Нет такого в мире уголка,
Где б не знали о лихих делах.

Посвист мой услышат на беду!
Стрелы я по ветру в цель пущу.
Путники, вам жариться в Аду!
Ни за что живых не отпущу!

Алчный и жестокий я злодей.
Соловей — вот прозвище моё.
Ненавижу с детства я людей!
(Более коварны, чем зверьё.)

Вырастает из земли курган,
А к нему — дороги три ведут.
Я известный в мире злой буян!
Путников настигну в пять минут.

Что желаю, всё возьму с лихвой!
Золото всегда мне греет кровь.
Путь такой написан мне Судьбой.
Слух ласкает вой ночных волков.

Никому я не прощу обид.
За друзей погибших отомщу!
Посвист мой смертельный знаменит.
Я Судьбе на это не ропщу.

Волком чёрным снова обернусь.
Вдохновляет лютая Луна!
Во дворцы любые проберусь.
Будет песня Соловья слышна!

Короли мирские задрожат,
Увидав величие моё!
Улыбнётся Чёрт, мой мрачный брат.
У меня лихое бытиё.

Соловей-разбойник — это я.
А былины все бесстыдно врут!
Волчья стая — вот моя семья.
Мир узнает — мой характер крут!

2

Идущий по волнам

Эвиллс

не в сети давно

У причала ночью ты стоишь
В непроглядном, гибельном тумане.
И тоскою сердце бередишь.
Плачет боль в твоей сердечной ране!

Год прошёл, как в море он уплыл,
Принц твоей судьбы, любимый страстно!
Для тебя он самым лучшим был.
По нему рыдаешь ты несчастно.

Не вернётся тот, кого уж нет.
Не зови, тебя он не услышит.
Снова приближается рассвет.
И прохладой Смерть в затылок дышит.

Волнами морскими манит мгла.
И найти любимого так тянет!
Если-б ты в отчаяньи смогла
Возвернуть его! Но сон обманет.

В яви и в тумане видишь сны
О любимом, ныне бездыханном.
И коварный свет лихой Луны —
Говорит о счастье долгожданном.

Ты не верь обманщице-Луне.
У неё от нас секретов много.
Но опять с единственным во сне
Ты вдвоём. У вас одна дорога.

Вот он! Близко по волнам идёт,
Принц твоей судьбы заворожённый.
За собою в море он зовёт,
Плачет по тебе, навек влюблённый!

В трауре вздыхает в даль рассвет.
И роняет небо хладны слёзы.
Для живых тебя уж больше нет!
Ты ушла за принцем в Смерти грёзы.

1

День рожденья-смерти

Эвиллс

не в сети давно

Я вдыхаю сны свои неспешно.
И слова, взлетая, шелестят…
Я люблю стихи и прозу нежно.
Пусть за мной другие повторят!

В даль влекут волшебные миноры,
Сотканы из слов и миражей.
Для меня — фантазии просторы!
Но всегда я помню и о ней.

В чёрных одеяниях фемина,
Со стальной, наточенной косой.
Чувственна, нежна, непостижима!
Не по мне ты реквием пропой…

Оцени, пожалуйста, творенье.
И прошу я, строго не казни.
Раздели со мною вдохновенье,
Вспоминая золотые дни.

Буйство красок и дыханье лета!
Песни эльфов и волшебных птиц.
Кровь моя сказаньями согрета,
Что слетают плавно со страниц.

Юность-кошка ловко ускользнула.
Старость — тощей клячей у ворот.
И тоска — волною захлестнула!
И вгрызаясь в сердце, вновь убьёт.

Но бессильны все её атаки.
Мёртвому не страшно умирать.
Мой огонь сильней горит во мраке!
И судьбу мою — не передать.

Я давно пишу в своём посмертьи.
И атак тоски я не боюсь.
Мне друзья — мои шальные черти!
Вдохновляет — лишь пантера-грусть.

Я вампир, уже сто пять столетий.
День рожденья-смерти у меня.
Мама-Смерть, я сын твой верный, третий.
Я всегда, поверь мне, за тебя!

Смотришь в сердце мёртвое, безмолвно.
Улыбаясь, даришь мне мечту.
Будем вместе вечно, безусловно.
Я влюблён в твою-лишь красоту!

1

За порогом Смерти

Эвиллс

не в сети давно

За порогом Смерти — тайны ближе.
Я стою за призрачной чертою.
И со мной — друзья. Враги — они-же.
Я не властен над своей судьбою.

Навсегда со мной мои лихие!
Навсегда коварные прицелы.
Я в своей неистовой стихие!
Мне — мои смертельные пределы.

У меня ты спрашиваешь тихо
Про мои волшебные секреты.
Не боишься расплатиться лихо?
Не боишься нарушать запреты?

У тебя уверенности много.
Говоришь спокойно и надменно.
Вьюга в сердце взвоет одиноко!
Ты её услышишь несомненно.

Я тебе секреты не раскрою.
Тайну Смерти я тебе не выдам.
Призраком возникну. И мечтою —
Нарисую путь своим обидам.

Отомстить приду, сорвав оковы!
Но под маской ты увидишь маску.
Счастью моему — стихи основы.
Ты-же из-за них получишь встряску!

За порогом жизни — ты и кто-то.
За порогом Смерти — я с друзьями.
Нет от нас пощады для кого-то.
И стреляю я в тебя стихами!

Не убить нас. В этом — наша сила!
Не настичь нас. В этом — наше счастье!
Умирая, вспомнишь всё что было.
И мудрее станешь в одночасье.

1

Троблины

Эвиллс

не в сети давно

Профессор Дурекуров, торжествующе похихикивая, шёл по коридору.
Его лиловые очки надменно поблескивали. Жиденькая, седая бородёнка развевалась, подобно рваной паутине.
В правой руке он держал увесистую папку с докладом о проделанном эксперименте,
в левой руке у него был зажат неизменный талисман — фарфоровый паучок.
Подойдя к двери кабинета академика Мордоворотова, Дурекуров разжал левую руку и угрожающе вперил взгляд в ни в чём не повинного паучка.
«Ну Властидай, не подведи меня на этот раз! — зловещим шёпотом процедил сквозь вставные зубы профессор.
Паучок насторожённо молчал.
Поцокав языком и спрятав талисман за пазуху, Дурекуров храбро постучал в дверь.

Из встроенного микрофона, расположенного по латунной табличкой: «Академик Р.Р.Мордоворотов.» донёсся жеманный голосок секретарши: «Обожди, старый хрыч, щас он тебя примет!»
Дурекуров поморщился и задёргал кончиком носа от такого хамства, но не удивился.
Далеко не в первый раз он являлся к Мордоворотову, принося отчёты о провальных экспериментах. А те что удавались, впоследствии были безнадежно испорчены возникшими непредвиденными обстоятельствами.

«Заходи уже, горе луковое, академик ждёт. Чем на этот раз ты его собрался выбесить? — развязно ляпнула большегрудая секретарша Обнаглеева.»
Профессор не удостоил нахалку ответом.

Академик Мордоворотов угрюмо сидел в виброкресле и делал вид, что ему интересен визит неудачника Дурекурова.
Кресло, включённое в режим массажа, задумчиво подрагивало и делало вид, что успокаивает нервы академика.
«Ну?!» — осведомилась туша в кресле.
Дурекурову показалось, что это «Ну?!» чертовски похоже на хрюканье матёрого борова.
Профессор дурацки хихикнул.
«Чё ты ржёшь, полудурок юродивый?!» — вскипел начальник. — «Быстро докладывай о своём идиотском экскременте! И вали на-фиг! Видеть тебя уже осточертело!» — добавил, багровея, академик.
Профессор Дурекуров деликатно кашлянул и уточнил: «Вы имеете в виду эксперимент?»
«И чё?!» — рявкнул Мордоворотов.
«Но Вы-же сказали «…о…..экскременте!…» А эксперимент и экскремент не одно и то же. Экскремент — это, прошу меня извинить, фекалии.
Академик презрительно фыркнул: «А твои дурацкие эксперименты — и есть самые настоящие фекалии. Ты, кретин, уже лет двести мне ими мозг загаживаешь. Быстрее докладывай и выметайся ко всем чертям!»

Кресло хрюкнуло, мигнуло датчиком и перестало вибрировать.
Профессор Дурекуров тяжело вздохнул и мысленно крикнул своему талисману: «Пожалуйста!»
Дрожащими руками он открыл папку с докладом.
«Ты чё, дебил, всё это мне читать собрался?!» — прогромыхал Мордоворотов.
«Результат экскремента своего озвучь вкратце и рули отсюда!»
«Эксперимента…» — поправил шёпотом Дурекуров.
Академик зарычал.
Фарфоровый паучок Властидай ни чем не мог помочь своему хозяину.

Отчаянно икнув, профессор Дурекуров торжественно провозгласил: «Вот! Мною выведен новый, удивительно полезный вид существ. Троблины!»
«Чё — блины?» — не понял Мордоворотов.
«Да не блины, а зверюги такие, троблины. Это результат скрещивания двух видов: троллей и гоблинов, с применением мутагена, улучшающего интеллект.» — пояснил, шмыгнув носом, профессор.
«А на-фига они сдались ….блины эти твои?» — осведомился академик.
Дурекуров осмелел: «Незаменимые они существа! Могут использоваться в качестве бесплатной рабочей силы, выдерживают тяжёлые климатические условия, прекрасно переносят космические перегрузки. Могут выполнять команды. Размножаются быстро. С их помощью мы можем захватить всю галактику!»
«Дай-ка в папку глянуть.» — заинтересовался толстяк.

Пролистав документы и пробежав взглядом несколько страниц, Мордоворотов удивлённо констатировал: «Похоже, на этот раз, ты, Дуремаров, действительно создал что-то полезное. Молодец!»
«Не Дуремаров, а Дурекуров…» — робко уточнил профессор.
«Всё равно, молодец.» — покровительственно улыбнулся Мордоворотов.
И деловито потирая руки, важно добавил: «Ну давай, показывай своих …блинов. Как их? Троблинов.»
Повеселевший докладчик пафосно произнёс: «Мои великолепные детища, результат величайшего в истории эксперимента, ожидают Вас, уважаемый Разудал Растерзаевич, в моей лаборатории, пройдёмте.»
Академик с подозрением покосился на раздухарившегося профессора. Хмыкнул, пожал плечами. И вальяжной походкой прошествовал к двери кабинета.
Дурекуров поспешно рванулся вперёд начальника и подобострастно открыл ему дверь.

Секретарша Обнаглеева, прервав своё кофепитие, зыркнула на подхалима сквозь ярко-синие контактные линзы и презрительно протянула: «…ляа-а-а, дебил…»

Протиснувшись в лифт, вслед за своим необъятным начальником, профессор нажал кнопку цокольного этажа.
Лифт предательски скрипнул. Один из тросов лопнул со звоном. Но кое-как, дрожащая кабина довезла позеленевшего от страха Дурекурова и ничего не заметившего Мордоворотова по назначению.

В лаборатории, словно в гигантском муравейнике, было постоянное движение.
Троблины — ушастые существа, покрытые густой, бурой шерстью с сероватым оттенком, сверкая жёлтыми глазищами, увлечённо что-то мастерили.
Те, кто был поленивее — сидели в интернете, используя дорогие айфоны. Писали гаденькие отзывы, ставили дизлайки, запускали вирусные программы на сайты, воровали деньги с интернет-счетов. Они, по видимому, представляли собой интеллигенцию среди троблинов.
Самки возились с детёнышами.
Те чудовища, что поздоровее комплекцией, жрали всё, что можно сожрать и пили всё, что имело градус.
Самые внушительные по габаритам — качали мускулатуру, дрались и зловеще хохотали хриплыми, низкими голосами.
«Ну и бардак!» — академик аж присвистнул.

К учёным, угрожающе подошёл крупный самец с чёрным пятном на морде.
Смерив презрительным взглядом Мордоворотова и спрятавшегося за его спину Дурекурова, он прорычал: «Припёрлись, значит, голубчики!»
И повернувшись к чуть притихшим троблинам, громогласно изрёк: «Повелеваю изготовить из этих челавекаф-ф-ф чучела!»

Мордоворотов только и успел пробухтеть: «Чё за…?» И тут-же оказался схвачен мощными зверюгами.
Дурекуров прытко ломанулся к двери, но его тоже поймали.

Секретарша Обнаглеева, увидя в монитор на пульте у академика, что происходит, мрачно заметила: «Вот они, последствия эксперимента… Надо валить отсюда!»

Орущего, словно раненный вепрь, академика Мордоворотова и жалобно хныкающего профессора Дурекурова, троблины, злобно щёлкающие длинными, острыми зубищами, волочили на операционные столы.
Вожак с чёрным пятном на морде, саркастично ухмыляясь, «успокаивал» учёных: «Мы увековечим вас. Вы оба станете не просто чучелами, а памятниками, олицетворяющими начало новой эры.
Детёныши будут возлагать к вам цветы и выть песни, прославляющие науку!»

«Отпустите нас! Варвары! Ничтожества!» — орал, безумно выпучив глаза, Мордоворотов и тщетно пытался вырваться из цепких, когтистых лап омерзительных тварей.
«Меня отпустите, пожалуйста! Я-же ваш создатель…» — завывал, плача и всхлипывая Дурекуров.

Охранник Егорыч уже отметил День полиции и сладко дрых в мониторной.

Тем временем, секретарша Обнаглеева, не допив свою очередную чашечку кофе, со скоростью кенийского марафонца, улепётывала к машине. Её гнал непреодолимый страх.
«Эти монстры живьём выпотрошат кого угодно! Надо скорей сообщить в полицию!» — пронеслось в голове перепуганной любовницы Мордоворотова.
Истерично давя на педаль газа и с трудом руля одной рукой, другой она набирала номер полиции на айфоне.
«Алё, полиция? Помогите! В Институте Секретных Исследований случилась катастрофа! Выведенные в результате эксперимента существа — троблины вышли из под контроля и схватили академика и профессора. Они их разорвут! Помогите!» — истошно орала Обнаглеева.

Голос на том конце трубки, хохотнув, ответил: «Чё — блины?! Вы, дамочка, чего? Обкурились? Нашли время прикалываться! День полиции, праздник!»
И связь прервалась.

А в лаборатории — уже вовсю трудились троблины над изготовлением чучелов из несчастных учёных. Чудовища изобрели новый способ сохранности останков, при помощи изобретённых ими химических формул.

Вожак с чёрным пятном на морде составлял план захвата мира. И думал: «Хорошо, что профессор не пожидился на мутаген, радикально увеличивающий наши интеллектуальные способности. И размножаемся мы быстро.»
Заметил лежащего на полу фарфорового паучка.
«И как эта штука не разбилась? Прикольно выглядит!»

Паучок Властидай заговорчески смотрел на своего нового хозяина. Вот ему — талисман согласен помогать. Паучку, как ни странно, троблины показались симпатичными.

Черномордый вожак подобрал фарфоровую фигурку и засунул в карман жилета, отнятого им у профессора.

Троблины размножаются быстро. Люди не верят в них. А ведь монстры научились принимать человечий облик! Их становится всё больше. Возможно, в ближайшем будущем, они поработят всю планету.

Таковы ужасные последствия эксперимента профессора Дурекурова.

1