Человек, который много не умел

Pupsik

не в сети давно

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МНОГОГО НЕ УМЕЛ

Он очень многого не умел, но зато он умел зажигать звезды. Ведь самые красивые и яркие звезды иногда гаснут, а если однажды вечером мы не увидим на небе звезд, нам станет немного грустно… А он зажигал звезды очень умело, и это его утешало. Кто-то должен заниматься и этой работой, кто-то должен мерзнуть, разыскивая в облаках космической пыли погасшую звезду, а потом обжигаться, разжигая ее огоньками пламени, принесенными от других звезд, горячих и сильных.

Что и говорить, это была трудная работа, и он долго мирился с тем, что многого не умеет. Но однажды, когда звезды вели себя поспокойнее, он решил отдохнуть. Спустился на Землю, прошел по мягкой траве (это был городской парк), посмотрел на всякий случай на небо… Звезды ободряюще подмигнули сверху, и он успокоился. Сделал еще несколько шагов — и увидел ее.

— Ты похожа На самую прекрасную звезду, — сказал он. — Ты прекраснее всех звезд.

Она очень удивилась. Никто и никогда не говорил ей таких слов. «Ты симпатяга», — говорил один. «Я от тебя тащусь», — сказал другой. А третий, самый романтичный из всех, пообещал увезти ее к синему морю, по которому плывет белый парусник…

— Ты прекраснее всех звезд, — повторил он. И она не смогла ответить, что это не так. Маленький домик на окраине города показался ему самым чудесным дворцом во Вселенной. Ведь они были там вдвоем…

— Хочешь, я расскажу тебе про звезды? — шептал он. — Про Фомальгаут, лохматый, похожий на оранжевого котенка, про Бегу, синеватую и обжигающую, словцо кусочек раскаленного льда, про Сириус, сплетенный, словно гирлянда, из трех звезд… Но ты прекрасней всех звезд…

— Говори, говори, — просила она, ловя кончики его пальцев, горячих, как пламя…

— Я расскажу тебе про все звезды, про большие и маленькие, про те, у которых есть громкие имена, и про те, которые имеют лишь скромные цифры в каталоге… Но ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Полярная звезда рассказала мне о путешествиях и путешественниках, о грохоте морских волн и свисте холодных вьюг Арктики, о парусах, звенящих от ударов ветров… Тебе никогда не будет грустно, когда я буду рядом; Только будь со мной, ведь ты прекрасней всех звезд…

— Говори…

— Альтаир и Хамаль рассказали мне об ученых и полководцах, о тайнах Востока, о забытых искусствах и древних науках… Тебе никогда не будет больно, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Звезда Барнада рассказала мне про первые звездные корабли, мчащиеся сквозь космический холод, про стон сминаемого метеором металла, про долгие годы в стальных стенах и первые мгновения в чужих, опасных и тревожных мирах… Тебе никогда не будет одиноко, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…..

Она вздохнула, пытаясь вырваться из плена его слов. И спросила:

— А что ты умеешь?

Он вздрогнул, но не пал духом.

— Посмотри в окно.

Миг, и в черной пустоте вспыхнула звезда. Она была так далеко, что казалась точкой, но он знал, что это самая красивая звезда в мире (не считая, конечно, той, что прижалась к его плечу). Тысяча планет кружилась вокруг звезды в невозможном, невероятном танце, и на каждой планете цвели сады и шумели моря, и красивые люди купались в теплых озерах, и волшебные птицы пели негромкие песни, и хрустальные водопады звенели на сверкающих самоцветами камнях…

— Звездочка в небе… — сказала она. — Кажется, ее раньше не было, но, впрочем, я не уверена… А что ты умеешь делать?

И он ничего не ответил.

— Как же мы будем жить, — вслух рассуждала она. — В этом старом домике, где даже газовой плиты нет… А ты совсем ничего не умеешь делать…

— Я научусь, — почти закричал он. — Обязательно! Только поверь мне!

И она поверила. Он больше не зажигает звезды. Он многое научился делать, работает астрофизиком и хорошо зарабатывает. Иногда, когда он выходит на балкон, ему на мгновение становится,грустно, и он боится лосмотреть на небо. Но звезд не становится меньше. Теперь их зажигает кто-то другой, и неплохо зажигает…

Он говорит, что счастлив, и я в это верю. Утром, когда жена еще спит, он идет на кухню и молча становится у плиты. Плита не подключена ни к каким баллонам, просто в ней горят две маленькие звезды — его свадебный подарок. Одна яркая, белая, шипящая, как электросварка, и плюющаяся протуберанцами, очень горячая. Чайник на ней закипает за полторы минуты.

Вторая тихая, спокойная, похожая на комок красной ваты, в который воткнули лампочку. На ней удобно подогревать вчерашний суп и котлеты из холодильника.

И самое страшное то, что он действительно счастлив.
С. Лукьяненко 

0

Какая разница?

Pupsik

не в сети давно

Мы с Денисом искали местечко, чтобы уединиться. Ходили по Коломенскому парку, ходили-ходили и натыкались на такие же парочки, как и мы, искавшие романтики на природе. И не находившие, само собой. Потому что все укромные места были оккупированы либо одухотворенными художниками, воодушевленно малевавшими на своих холстах заводские трубы через Москву-реку, либо юными душами, печально сидевшими с видом вожделенного одиночества, а в тайне мечтавшими о том, чтобы в этих самых кустах на них совершенно случайно наткнулась не менее одинокая и преисполненная грусти вторая половинка.

Осознание того, что на природе уединиться не удастся, раздосадовало меня не на шутку. Денис был такой теплый и желанный; вечер благоухал петуньями и настурциями; и тут я вспомнила, что всего в паре километров от парка, в районе метро Каширская, есть старая заброшка – какая-то недостроенная еще с советских времен психиатрическая больница. Друг мой восторженно принял мое предложение, и вот мы уже мчались к пустой заброшке в надежде на долгожданную романтику.

Здание было серым снаружи и вонючим внутри. Романтическое настроение стало покидать нас уже на третьем этаже этой мрачной многоэтажки, которую мы, как люди взрослые и любознательные, решили изучить. Помимо обычного мусора, вроде бутылок и банок из-под не только безалкогольных напитков, там и сям валялись шприцы, а в дорожной рваной сумке копошились крысы, которые, совсем не испугавшись нашего появления, оценивающе уставились на нас своими слишком умными черными глазками.

— Пойдем отсюда, а? – попросил Денис благоразумно.

Но вечер же благоухал настурциями. Поэтому я твердо ответила:

— Нет! – и, гордо проскочив мимо крыс, продолжила поиски удобного места, способного распалить почти улетучившуюся романтику.

Обернувшись, я надеялась взять Дениса за руку, чтобы он не боялся, как я, — но его не было. «Дурацкий розыгрыш,» — подумала я и начала искать глазами, куда же мог спрятаться мой шустрый игривый друг.

Пробежав через ряд пустых помещений, я поняла, что игры Дениса мне совсем не нравятся. И я спустилась вниз. Встала у выхода из здания и стала ждать, когда другу надоест играть.

Надоели прятки ему быстро. Вскоре он вышел.

Но только это был не совсем он. Вроде бы он – а вроде бы и не он. То ли уши стали побольше, то ли нос стал слишком приплюснутым.

— Ты тут?! – облегченно воскликнул Денис. Но не совсем своим голосом. — А я бегаю, ищу тебя! Только отвернулся, а ты меня кинула! Ну и игры у тебя!

— У тебя игры не лучше, — пробурчала я, пытаясь вернуть в ноздри запах настурций взамен затхлой вони заброшки. Я внимательно присматривалась к другу. Все-таки впечатление было странное: как будто все было то же самое в нем, и в то же время все как будто стало по-другому. Только глаза его оставались по-прежнему добрыми и любящими. А все остальное было другим.

Дорога к дому была такая же, но не такая. Палатка, в которой мы по дороге туда купили воды, теперь, по дороге обратно, была не того цвета. И стояла чуть дальше, как мне показалось. И деревья росли не там. И раздвоенной березы, которую я рассматривала по дороге туда, теперь не было совсем. Вместо нее торчал старый пенек. «Что за фигня,» — подумала я.

И тут я заметила, что Денис тоже исподтишка странно смотрит на меня.

— С тобой все в порядке, Светуль? – спросил он.

— Чего? – тщетно пытаясь быть игривой, переспросила я. – Это кто «Светуля»?…

— Свет, хватит дурить, — нахмурился мой друг.

— Денис, тоже хватит дурить, — рассердилась я.

— А кто такой Денис? – всполошился он.

Я вытащила из кармана сотовый и начала демонстративно листать контакты, чтобы показать ему, кто такой «Денис». Он и есть Денис, кто же еще… Но никакого Дениса в списке моих контактов не было.

— Позвони мне, — раздраженно попросила я. – У меня контакты сбились, нет твоего номера…

Какое еще объяснение я могла найти в тот момент? И он позвонил. Высветившись на экране, как «Паша».

— Паша?… — осевшим голосом переспросила я в пространство.

— А кто же еще, Свет, а? — участливо спросил Паша, который почему-то больше не был Денисом. Моим любимым, единственным Денисом, с которым я познакомилась год назад.

Мы присели на скамеечку, и Денис, то есть Паша, побежал за валидолом. Ну хоть валидол в этом мире не изменил своего названия. Пока друг бегал в аптеку, я дрожащими руками вытерла салфеточкой пот, обильно стекавший по моему лицу. Потом вытащила свой паспорт из сумки. Открыла его. И минут пять рассматривала свою фотографию и свое имя. Светлана? С какого привета я теперь Света? Если я всю свою сознательную жизнь отзывалась на Марину? На фото в паспорте была я. Но не совсем я. Вроде бы я. Но не совсем. Уши были побольше, что ли… Или нос поприплюснутей. Я ощупала себя руками. Вроде я. А вроде – нет. Шрам на локте был на прежнем месте. Но только на правой руке. А с утра был на левой. Главное – дата рождения была на месте. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Но номер паспорта шел в обратной последовательности.

Как постепенно выяснилось, здесь все примерно то же самое, что и было в моем прошлом мире. Только солнце встает не на востоке, а на западе. И на дорогах движение левостороннее, а не правостороннее. И еще кое-какие интересные аномалии обнаружились, вроде родинки у мамы на правой щеке, а не на левой. В общем, почти что зазеркалье какое-то. Поначалу сложно было друзей-подруг-родственников по новым именам заново выучивать. И свою «Москву» называть «Мысквой» тоже было тяжко… В остальном я быстро сориентировалась. Трудновато лишь было к зеленоватому небу по вечерам привыкать. Все время на него пялилась – красота неписанная. Да и мороженое у них почему-то повкусней оказалось.

Я не раз потом забиралась в эту заброшку. И не два, и не три. Но потом перестала. Какая разница – Паша или Денис? Ведь глаза у друга по-прежнему любящие и добрые. Он у меня единственный и неповторимый. Самый любимый. Во всех мирах этой Вселенной…

1

Питерские вампиры

Эвиллс

не в сети давно

Звёзды, словно кошки, сладко жмурясь,
Хитро улыбаются во мгле.
Мы идём с тобою, вновь целуясь.
Нас чарует город на Неве.

Стелется туман печальной дымкой.
Только это не тревожит нас.
Рядом вьётся призрак невидимкой,
Напевает тихо Декаданс.

Мы не внемлем призраку Печали.
Счастливы, любимая, вдвоём.
Год прошёл, как мы роднее стали.
Думаем о будущем своём.

Мы преодолеем бастионы!
Победим завистников, поверь.
Вот они, могучие колонны,
А за ними — тайных странствий дверь.

Мы в неё шагнём без сожаленья
И в Страну Волшебную войдём.
Сможем здесь найти свои виденья,
Что подскажут как нам быть втроём.

Третий, что для нас ценнее многих,
Он в тебе, любимая, ещё.
Наш малыш, в обход запретов строгих.
И любим он нами горячо!

В мрачный Питер мы перенесёмся.
Медный всадник нас благословит.
В тот момент — к реальности вернёмся.
Время нам прозреньем отомстит…

Вновь ты во дворце своём старинном.
Я-же на погосте, словно тень.
И завыл я голосом звериным!
Разлучил нас вновь предатель-день.

1

День, как мир — не вечен

Эвиллс

не в сети давно

На облака любуешься сквозь мысли.
Картины видишь в облачных узорах:
Охоту егерей, оскалы рыси.
И замки и принцесс в лихих раздорах.

На корабли, плывущие в закате,
Любуешься и на русалок дивных.
Пиратов видишь, бредящих о злате.
И рыцарей в доспехах зришь старинных.

Крадётся, всё темнее, плавно вечер.
И звёзды зажигаются, мерцая.
Вновь канул в бездну день, как мир не вечен.
Ночь близится печальная и злая.

И облака спускаются всё ниже.
Приносят сны из приграничья Нави.
А в роще соловьи поют всё тише.
И призраки летят сквозь путы яви.

Сгущаясь, облака несут кошмары,
Чудовищ злых и ужас леденящий.
И всадников, летящих как пожары.
И приговор душе твоей пропащей!

Вот — станут облака туманом зыбким.
Он вспыхивать начнёт багровым светом.
Обволочёт твой разум смогом липким.
За то, что насмехался над поэтом!

И щупальца зловещего тумана
Проникнут в сердце, кровь твоя прольётся.
Туман багровый треснет, как Гондвана!
И лавой по планете растечётся…

Любуйся облаками, коли сможешь.
Но знай, они туманом обернутся.
Меня ты зря насмешками тревожишь.
Судьба тебе — в посмертии проснуться!

1

Соловей-разбойник

Эвиллс

не в сети давно

Свищет ветер яростный, ночной.
Пряных трав приносит аромат.
Выезжаю снова на разбой!
А со мною — Чёрт, мой мрачный брат.

Чёрный конь мой скачет сквозь века,
Повергает непокорных в прах!
Нет такого в мире уголка,
Где б не знали о лихих делах.

Посвист мой услышат на беду!
Стрелы я по ветру в цель пущу.
Путники, вам жариться в Аду!
Ни за что живых не отпущу!

Алчный и жестокий я злодей.
Соловей — вот прозвище моё.
Ненавижу с детства я людей!
(Более коварны, чем зверьё.)

Вырастает из земли курган,
А к нему — дороги три ведут.
Я известный в мире злой буян!
Путников настигну в пять минут.

Что желаю, всё возьму с лихвой!
Золото всегда мне греет кровь.
Путь такой написан мне Судьбой.
Слух ласкает вой ночных волков.

Никому я не прощу обид.
За друзей погибших отомщу!
Посвист мой смертельный знаменит.
Я Судьбе на это не ропщу.

Волком чёрным снова обернусь.
Вдохновляет лютая Луна!
Во дворцы любые проберусь.
Будет песня Соловья слышна!

Короли мирские задрожат,
Увидав величие моё!
Улыбнётся Чёрт, мой мрачный брат.
У меня лихое бытиё.

Соловей-разбойник — это я.
А былины все бесстыдно врут!
Волчья стая — вот моя семья.
Мир узнает — мой характер крут!

2

Идущий по волнам

Эвиллс

не в сети давно

У причала ночью ты стоишь
В непроглядном, гибельном тумане.
И тоскою сердце бередишь.
Плачет боль в твоей сердечной ране!

Год прошёл, как в море он уплыл,
Принц твоей судьбы, любимый страстно!
Для тебя он самым лучшим был.
По нему рыдаешь ты несчастно.

Не вернётся тот, кого уж нет.
Не зови, тебя он не услышит.
Снова приближается рассвет.
И прохладой Смерть в затылок дышит.

Волнами морскими манит мгла.
И найти любимого так тянет!
Если-б ты в отчаяньи смогла
Возвернуть его! Но сон обманет.

В яви и в тумане видишь сны
О любимом, ныне бездыханном.
И коварный свет лихой Луны —
Говорит о счастье долгожданном.

Ты не верь обманщице-Луне.
У неё от нас секретов много.
Но опять с единственным во сне
Ты вдвоём. У вас одна дорога.

Вот он! Близко по волнам идёт,
Принц твоей судьбы заворожённый.
За собою в море он зовёт,
Плачет по тебе, навек влюблённый!

В трауре вздыхает в даль рассвет.
И роняет небо хладны слёзы.
Для живых тебя уж больше нет!
Ты ушла за принцем в Смерти грёзы.

1

День рожденья-смерти

Эвиллс

не в сети давно

Я вдыхаю сны свои неспешно.
И слова, взлетая, шелестят…
Я люблю стихи и прозу нежно.
Пусть за мной другие повторят!

В даль влекут волшебные миноры,
Сотканы из слов и миражей.
Для меня — фантазии просторы!
Но всегда я помню и о ней.

В чёрных одеяниях фемина,
Со стальной, наточенной косой.
Чувственна, нежна, непостижима!
Не по мне ты реквием пропой…

Оцени, пожалуйста, творенье.
И прошу я, строго не казни.
Раздели со мною вдохновенье,
Вспоминая золотые дни.

Буйство красок и дыханье лета!
Песни эльфов и волшебных птиц.
Кровь моя сказаньями согрета,
Что слетают плавно со страниц.

Юность-кошка ловко ускользнула.
Старость — тощей клячей у ворот.
И тоска — волною захлестнула!
И вгрызаясь в сердце, вновь убьёт.

Но бессильны все её атаки.
Мёртвому не страшно умирать.
Мой огонь сильней горит во мраке!
И судьбу мою — не передать.

Я давно пишу в своём посмертьи.
И атак тоски я не боюсь.
Мне друзья — мои шальные черти!
Вдохновляет — лишь пантера-грусть.

Я вампир, уже сто пять столетий.
День рожденья-смерти у меня.
Мама-Смерть, я сын твой верный, третий.
Я всегда, поверь мне, за тебя!

Смотришь в сердце мёртвое, безмолвно.
Улыбаясь, даришь мне мечту.
Будем вместе вечно, безусловно.
Я влюблён в твою-лишь красоту!

1

За порогом Смерти

Эвиллс

не в сети давно

За порогом Смерти — тайны ближе.
Я стою за призрачной чертою.
И со мной — друзья. Враги — они-же.
Я не властен над своей судьбою.

Навсегда со мной мои лихие!
Навсегда коварные прицелы.
Я в своей неистовой стихие!
Мне — мои смертельные пределы.

У меня ты спрашиваешь тихо
Про мои волшебные секреты.
Не боишься расплатиться лихо?
Не боишься нарушать запреты?

У тебя уверенности много.
Говоришь спокойно и надменно.
Вьюга в сердце взвоет одиноко!
Ты её услышишь несомненно.

Я тебе секреты не раскрою.
Тайну Смерти я тебе не выдам.
Призраком возникну. И мечтою —
Нарисую путь своим обидам.

Отомстить приду, сорвав оковы!
Но под маской ты увидишь маску.
Счастью моему — стихи основы.
Ты-же из-за них получишь встряску!

За порогом жизни — ты и кто-то.
За порогом Смерти — я с друзьями.
Нет от нас пощады для кого-то.
И стреляю я в тебя стихами!

Не убить нас. В этом — наша сила!
Не настичь нас. В этом — наше счастье!
Умирая, вспомнишь всё что было.
И мудрее станешь в одночасье.

1

Троблины

Эвиллс

не в сети давно

Профессор Дурекуров, торжествующе похихикивая, шёл по коридору.
Его лиловые очки надменно поблескивали. Жиденькая, седая бородёнка развевалась, подобно рваной паутине.
В правой руке он держал увесистую папку с докладом о проделанном эксперименте,
в левой руке у него был зажат неизменный талисман — фарфоровый паучок.
Подойдя к двери кабинета академика Мордоворотова, Дурекуров разжал левую руку и угрожающе вперил взгляд в ни в чём не повинного паучка.
«Ну Властидай, не подведи меня на этот раз! — зловещим шёпотом процедил сквозь вставные зубы профессор.
Паучок насторожённо молчал.
Поцокав языком и спрятав талисман за пазуху, Дурекуров храбро постучал в дверь.

Из встроенного микрофона, расположенного по латунной табличкой: «Академик Р.Р.Мордоворотов.» донёсся жеманный голосок секретарши: «Обожди, старый хрыч, щас он тебя примет!»
Дурекуров поморщился и задёргал кончиком носа от такого хамства, но не удивился.
Далеко не в первый раз он являлся к Мордоворотову, принося отчёты о провальных экспериментах. А те что удавались, впоследствии были безнадежно испорчены возникшими непредвиденными обстоятельствами.

«Заходи уже, горе луковое, академик ждёт. Чем на этот раз ты его собрался выбесить? — развязно ляпнула большегрудая секретарша Обнаглеева.»
Профессор не удостоил нахалку ответом.

Академик Мордоворотов угрюмо сидел в виброкресле и делал вид, что ему интересен визит неудачника Дурекурова.
Кресло, включённое в режим массажа, задумчиво подрагивало и делало вид, что успокаивает нервы академика.
«Ну?!» — осведомилась туша в кресле.
Дурекурову показалось, что это «Ну?!» чертовски похоже на хрюканье матёрого борова.
Профессор дурацки хихикнул.
«Чё ты ржёшь, полудурок юродивый?!» — вскипел начальник. — «Быстро докладывай о своём идиотском экскременте! И вали на-фиг! Видеть тебя уже осточертело!» — добавил, багровея, академик.
Профессор Дурекуров деликатно кашлянул и уточнил: «Вы имеете в виду эксперимент?»
«И чё?!» — рявкнул Мордоворотов.
«Но Вы-же сказали «…о…..экскременте!…» А эксперимент и экскремент не одно и то же. Экскремент — это, прошу меня извинить, фекалии.
Академик презрительно фыркнул: «А твои дурацкие эксперименты — и есть самые настоящие фекалии. Ты, кретин, уже лет двести мне ими мозг загаживаешь. Быстрее докладывай и выметайся ко всем чертям!»

Кресло хрюкнуло, мигнуло датчиком и перестало вибрировать.
Профессор Дурекуров тяжело вздохнул и мысленно крикнул своему талисману: «Пожалуйста!»
Дрожащими руками он открыл папку с докладом.
«Ты чё, дебил, всё это мне читать собрался?!» — прогромыхал Мордоворотов.
«Результат экскремента своего озвучь вкратце и рули отсюда!»
«Эксперимента…» — поправил шёпотом Дурекуров.
Академик зарычал.
Фарфоровый паучок Властидай ни чем не мог помочь своему хозяину.

Отчаянно икнув, профессор Дурекуров торжественно провозгласил: «Вот! Мною выведен новый, удивительно полезный вид существ. Троблины!»
«Чё — блины?» — не понял Мордоворотов.
«Да не блины, а зверюги такие, троблины. Это результат скрещивания двух видов: троллей и гоблинов, с применением мутагена, улучшающего интеллект.» — пояснил, шмыгнув носом, профессор.
«А на-фига они сдались ….блины эти твои?» — осведомился академик.
Дурекуров осмелел: «Незаменимые они существа! Могут использоваться в качестве бесплатной рабочей силы, выдерживают тяжёлые климатические условия, прекрасно переносят космические перегрузки. Могут выполнять команды. Размножаются быстро. С их помощью мы можем захватить всю галактику!»
«Дай-ка в папку глянуть.» — заинтересовался толстяк.

Пролистав документы и пробежав взглядом несколько страниц, Мордоворотов удивлённо констатировал: «Похоже, на этот раз, ты, Дуремаров, действительно создал что-то полезное. Молодец!»
«Не Дуремаров, а Дурекуров…» — робко уточнил профессор.
«Всё равно, молодец.» — покровительственно улыбнулся Мордоворотов.
И деловито потирая руки, важно добавил: «Ну давай, показывай своих …блинов. Как их? Троблинов.»
Повеселевший докладчик пафосно произнёс: «Мои великолепные детища, результат величайшего в истории эксперимента, ожидают Вас, уважаемый Разудал Растерзаевич, в моей лаборатории, пройдёмте.»
Академик с подозрением покосился на раздухарившегося профессора. Хмыкнул, пожал плечами. И вальяжной походкой прошествовал к двери кабинета.
Дурекуров поспешно рванулся вперёд начальника и подобострастно открыл ему дверь.

Секретарша Обнаглеева, прервав своё кофепитие, зыркнула на подхалима сквозь ярко-синие контактные линзы и презрительно протянула: «…ляа-а-а, дебил…»

Протиснувшись в лифт, вслед за своим необъятным начальником, профессор нажал кнопку цокольного этажа.
Лифт предательски скрипнул. Один из тросов лопнул со звоном. Но кое-как, дрожащая кабина довезла позеленевшего от страха Дурекурова и ничего не заметившего Мордоворотова по назначению.

В лаборатории, словно в гигантском муравейнике, было постоянное движение.
Троблины — ушастые существа, покрытые густой, бурой шерстью с сероватым оттенком, сверкая жёлтыми глазищами, увлечённо что-то мастерили.
Те, кто был поленивее — сидели в интернете, используя дорогие айфоны. Писали гаденькие отзывы, ставили дизлайки, запускали вирусные программы на сайты, воровали деньги с интернет-счетов. Они, по видимому, представляли собой интеллигенцию среди троблинов.
Самки возились с детёнышами.
Те чудовища, что поздоровее комплекцией, жрали всё, что можно сожрать и пили всё, что имело градус.
Самые внушительные по габаритам — качали мускулатуру, дрались и зловеще хохотали хриплыми, низкими голосами.
«Ну и бардак!» — академик аж присвистнул.

К учёным, угрожающе подошёл крупный самец с чёрным пятном на морде.
Смерив презрительным взглядом Мордоворотова и спрятавшегося за его спину Дурекурова, он прорычал: «Припёрлись, значит, голубчики!»
И повернувшись к чуть притихшим троблинам, громогласно изрёк: «Повелеваю изготовить из этих челавекаф-ф-ф чучела!»

Мордоворотов только и успел пробухтеть: «Чё за…?» И тут-же оказался схвачен мощными зверюгами.
Дурекуров прытко ломанулся к двери, но его тоже поймали.

Секретарша Обнаглеева, увидя в монитор на пульте у академика, что происходит, мрачно заметила: «Вот они, последствия эксперимента… Надо валить отсюда!»

Орущего, словно раненный вепрь, академика Мордоворотова и жалобно хныкающего профессора Дурекурова, троблины, злобно щёлкающие длинными, острыми зубищами, волочили на операционные столы.
Вожак с чёрным пятном на морде, саркастично ухмыляясь, «успокаивал» учёных: «Мы увековечим вас. Вы оба станете не просто чучелами, а памятниками, олицетворяющими начало новой эры.
Детёныши будут возлагать к вам цветы и выть песни, прославляющие науку!»

«Отпустите нас! Варвары! Ничтожества!» — орал, безумно выпучив глаза, Мордоворотов и тщетно пытался вырваться из цепких, когтистых лап омерзительных тварей.
«Меня отпустите, пожалуйста! Я-же ваш создатель…» — завывал, плача и всхлипывая Дурекуров.

Охранник Егорыч уже отметил День полиции и сладко дрых в мониторной.

Тем временем, секретарша Обнаглеева, не допив свою очередную чашечку кофе, со скоростью кенийского марафонца, улепётывала к машине. Её гнал непреодолимый страх.
«Эти монстры живьём выпотрошат кого угодно! Надо скорей сообщить в полицию!» — пронеслось в голове перепуганной любовницы Мордоворотова.
Истерично давя на педаль газа и с трудом руля одной рукой, другой она набирала номер полиции на айфоне.
«Алё, полиция? Помогите! В Институте Секретных Исследований случилась катастрофа! Выведенные в результате эксперимента существа — троблины вышли из под контроля и схватили академика и профессора. Они их разорвут! Помогите!» — истошно орала Обнаглеева.

Голос на том конце трубки, хохотнув, ответил: «Чё — блины?! Вы, дамочка, чего? Обкурились? Нашли время прикалываться! День полиции, праздник!»
И связь прервалась.

А в лаборатории — уже вовсю трудились троблины над изготовлением чучелов из несчастных учёных. Чудовища изобрели новый способ сохранности останков, при помощи изобретённых ими химических формул.

Вожак с чёрным пятном на морде составлял план захвата мира. И думал: «Хорошо, что профессор не пожидился на мутаген, радикально увеличивающий наши интеллектуальные способности. И размножаемся мы быстро.»
Заметил лежащего на полу фарфорового паучка.
«И как эта штука не разбилась? Прикольно выглядит!»

Паучок Властидай заговорчески смотрел на своего нового хозяина. Вот ему — талисман согласен помогать. Паучку, как ни странно, троблины показались симпатичными.

Черномордый вожак подобрал фарфоровую фигурку и засунул в карман жилета, отнятого им у профессора.

Троблины размножаются быстро. Люди не верят в них. А ведь монстры научились принимать человечий облик! Их становится всё больше. Возможно, в ближайшем будущем, они поработят всю планету.

Таковы ужасные последствия эксперимента профессора Дурекурова.

1

Мрачные оскалы

Эвиллс

не в сети давно

Чёрный бархат ночи,
Тайный час лихой.
Кто мне путь морочит?
Кто не виден мной?

Для кого секреты
Магии легки?
Про кого поэты
Пишут вновь стихи?

-Это вечный странник
Страшной высоты.
Для друзей — изгнанник.
Всё хранит мечты…

Так меня желает
Обернуть в раба!
Только-вот, не знает,
Это — не судьба!

Мрачные оскалы
Сердце бередят.
И его вассалы
Всё за мной следят.

Я-же, усмехаясь,
Обнажив клыки,
Сквозь века не старюсь.
В ночь шаги легки.

Я извечный путник
Глубины лихой.
Вор, бандит, распутник,
Враг его презлой!

Ведьмы поцелуем
Договор скрепят.
Ими я балУем,
Все ко мне летят!

Алые зарницы
Принесут рассвет.
Вновь слова-лисицы
Создаёт поэт.

Друг мой воспевает
То, что любит сам.
Видит он и знает,
Кровь ему отдам!

Синей птицей Счастья,
Воля будет петь!
Сам явлю участье,
Отведу я смерть.

Плавно вьёт сонеты,
Оды Злой Весне.
И поймут поэты,
Их пути — ко мне!

Нет границ искуcствам,
Пусть летят-поют.
Двери — настежь чувствам!
Будет битва тут.

В этом измереньи
Будет лютый бой!
И в моём стремленьи —
Вовсе не покой.

Доказать желаю:
Все мы — не рабы!
Трудно будет, знаю,
Слышал песнь Судьбы.

Глубина восстала
Против высоты!
И реши сначала,
В чьём-же стане ты?

1

Звёздно-призрачный поэт

Эвиллс

не в сети давно

Бороздя космические дали,
В Вечность уплывают корабли.
Унося смертельные печали,
Улетая дальше от Земли.

В космосе холодном и жестоком —
Места нет романтикам любви.
Тем что в ночь ведомы Чёрным Роком.
Потому — так мрАчны корабли.

Мы откроем новую планету,
Где привольно дышится стихам!
Помни, мой товарищ, песню эту.
Будет место в космосе мечтам.

Те, кого мы любим, не оценят.
Кто на нас в обиде — не простят.
Нас с тобой терзания изменят..
Те, кто любит, нам-же отомстят.

Сотканы пути противоречий.
Мойры их, оскалившись, плетут.
Счастлив я с тобою каждой встречей,
Только испытания грядут.

Суждено в одну Звезду влюбиться,
Нам с тобою, друг мой дорогой.
Лишь один взаимности добиться
Сможет. Выбран будет той Звездой.

Как нам не поссориться с тобою?
Дружбу нашу как нам не предать?
Я завесу тайны приоткрою?
Проще время вывернуть нам вспять!

Сможем-ли с Судьбой договориться?
Улыбнёшься грустно мне в ответ.
Ты расположения добиться
Сможешь, Звёздно-призрачный поэт.

1

Поэт с другой планеты

Эвиллс

не в сети давно

— Беспристрастный, холодный рассвет
Вены юности скальпелем вскрыл!
Компромисса не будет, поэт.
Роковую ошибку свершил.

Ты не вовремя песню запел,
Что рвалась птицей ввысь из груди!
Ты мечтать о запретном посмел!
Не желал знать, что ждёт впереди.

На столе догорает свеча.
Плачет воском она по тебе.
А тебя — зарубили сплеча!
Ты — лишь пасынок лютой Судьбе.

И не понят, не признан уйдёшь
В безразличный, жестокий рассвет!
Пониманья нигде не найдёшь.
Компромисса не будет, поэт.

Чувства, мысли и образы фраз —
Для тебя лишь прекрасны они.
Похоронным венком Декаданс
Обозначит терзанья твои.

Отчего так жестоки к тебе?
Это — просто земляне, мой брат.
Улетишь к нашей дивной Звезде,
Как четыре столетья назад.

Только в нашей галактике, друг,
Ты найдёшь пониманье, поверь.
Разомкнётся страдания круг.
Пред тобой распахнёт каждый дверь.

— Демон мой, я не сдамся на-раз.
И не брошу я Землю, ты знай.
Вдохновляет меня Декаданс!
Здесь — мой Адский, родной, мрачный край.

Здесь, мой Демон, я буду творить.
От землян пониманья добьюсь!
Не порвётся последняя нить.
Не убьёт вдохновения грусть!

Режет лезвием хладным рассвет.
Нервы-струны надрывно поют!
Демон мой, ты запомни ответ,
Буду петь я отчаянно тут!

1

Брат аристократ

Эвиллс

не в сети давно

Не за модой все мои стремленья.
Не за тем, что нравится другим!
У меня — свои всепредпочтенья.
Умер я когда-то молодым.

Чёрный фрак торжественно-печален.
И насквозь мой леденящий взгляд!
От желанья крови я отчаян!
Умер я так много лет назад…

Всполохи несбыточных видений,
Окрики летящие в ночи,
Отголоски новых впечатлений —
Все воспоминаньям палачи!

Современность — страшная химера.
Лязгает безжалостно засов!
Век напоминает изувера,
Плёткою стегающего псов!

Мчатся в день жестокие машины,
И в пространстве тают корабли.
Замерли все мысли недвижимы,
Вновь в тоску вогнать меня смогли…

Вечер вспоминаю романтичный.
В экипаже ехал я к тебе.
Брат аристократ мой симпатичный.
Знал-бы я о будущей судьбе!

У тебя в гостях была фемина,
Словно королева дивных снов.
Над камином — старая картина.
Там — сюжет известный, про любовь.

Мы втроём так страстно танцевали!
Ночь летела, времени не жаль.
(Только умер я один в финале,
Пригубив отравленный хрусталь.)

Брат аристократ, скажи: не знаешь,
Кто из вас меня так не любил?
Мой приятель детства и товарищ,
Для чего ты дома яд хранил?!

На картине, где сюжет любовный,
Над камином — плачет образ мой…
Ты внезапно, брат немногословный,
Кровь свою отдал мне в час ночной!

1

Зелёный вечер

Эвиллс

не в сети давно

Зелёный вечер наступал
На город западный, красивый.
А лето правило свой бал,
Играя огненною гривой!

Росли волшебные цветы
Из самых нежных мыслей-сказок.
И на меня смотрела ты
Так васильково, ясноглазо!

Сказала: «Знаешь? Есть мечта —
Взлететь звездою выше Солнца!
Чтоб отдалилась суета.
И не искать себе червонца.

Хлебов насущных не искать.
Забыть работу-каторжанку!
Не убирать и не стирать.
И не варить себе овсянку.

И не трястись в маршрутке чтоб.
Не бегать за прикидом модным.
Не слушать бы соседкин трёп.
А быть светилом мне свободным!»

…Её в звезду я превратил
Тогда. Пускай родная светит!
Гляжу я в небо, что есть сил,
Уж не увидит, не ответит.

Звезда сверкает высоко,
Горда своим сверхновым светом!
Иду домой и мне легко.
И даже не грущу при этом.

Найду такую как она.
И через день — звездою будет.
Я маг. Моя ли в том вина?
Кто счастлив был, тот не осудит.

3

Волчий стих

Эвиллс

не в сети давно

Земляная, мягкая постель
Пухом выстилает грёзам путь.
Снег идёт иль вешняя капель,
Друга друг — вовек не позабудь!

Солнце-Зверь отчаянно палИт
Или ветер осени запел,
Другом друг совсем не позабыт!
Пусть и пройден гибельный удел.

Почему могло такое стать?
Бились вместе мы, плечом к плечу,
Но Судьба решила жертву взять!
Пуля, крик! Проклятье палачу…

У Войны нет времени оков.
Раны сердца стонут и скорбят!
Пусть пройдёт премножество веков,
Друг за друга волки отомстят!

Под Луною волчий гимн поём.
Оборотна кровь, так навсегда.
Тайною дорогою пойдём.
Скоро станут наши города!

За друзей погибших отомстим.
Кровь врагов прольём за нашу кровь!
Будет стлаться ядовитый дым
Меж походных, вражеских шатров.

Кони вражьи встанут на дыбы,
Опрокинут всадников своих!
— Таково пророчество Судьбы.
И таков жестокий, волчий стих.

И врагов свои-же будут бить!
Им — своих-же яростно пытать!
Почему такое может быть?
Нас посмели в прошлом убивать.

Мы не успевали хоронить
Многих из товарищей своих.
Так желали страшно отомстить!
И Судьба и Смерть сложили стих.

…Сколько нас во прошлом полегло?!
Крови нашей сколько пролилось?!
— И восстало к лютой мести Зло!
И Судьбы пророчество сбылось.

1