Поэт с другой планеты

Эвиллс

не в сети давно

— Беспристрастный, холодный рассвет
Вены юности скальпелем вскрыл!
Компромисса не будет, поэт.
Роковую ошибку свершил.

Ты не вовремя песню запел,
Что рвалась птицей ввысь из груди!
Ты мечтать о запретном посмел!
Не желал знать, что ждёт впереди.

На столе догорает свеча.
Плачет воском она по тебе.
А тебя — зарубили сплеча!
Ты — лишь пасынок лютой Судьбе.

И не понят, не признан уйдёшь
В безразличный, жестокий рассвет!
Пониманья нигде не найдёшь.
Компромисса не будет, поэт.

Чувства, мысли и образы фраз —
Для тебя лишь прекрасны они.
Похоронным венком Декаданс
Обозначит терзанья твои.

Отчего так жестоки к тебе?
Это — просто земляне, мой брат.
Улетишь к нашей дивной Звезде,
Как четыре столетья назад.

Только в нашей галактике, друг,
Ты найдёшь пониманье, поверь.
Разомкнётся страдания круг.
Пред тобой распахнёт каждый дверь.

— Демон мой, я не сдамся на-раз.
И не брошу я Землю, ты знай.
Вдохновляет меня Декаданс!
Здесь — мой Адский, родной, мрачный край.

Здесь, мой Демон, я буду творить.
От землян пониманья добьюсь!
Не порвётся последняя нить.
Не убьёт вдохновения грусть!

Режет лезвием хладным рассвет.
Нервы-струны надрывно поют!
Демон мой, ты запомни ответ,
Буду петь я отчаянно тут!

1

Королевство отравленных снов

Эвиллс

не в сети давно

За угрюмой Забвенья рекой —
Королевство отравленных снов.
Этот край беспечальный такой,
В нём к поэтам никто не суров!

В нём волшебные сказки и сны,
Что рождаются только в сердцах.
И мечтанья убитой Весны.
И огонь, что танцует в свечах.

Менестрели-сатиры толпой
Резво скачут, играют, смеясь!
Прозревает там даже слепой.
А бедняк там — становится князь!

Почему край отравленных снов?
— Знай на это нежданный ответ:
Поселиться там будет готов
Только вовсе погибший поэт!

Через реку Забвенья Харон
Переправить умерших готов.
Ждёт ушедших отравленный сон.
Для живущих — он слишком суров!

Нимфы песни сплетают в венки.
Слышен их зачарованный смех.
Вот — кентавры, в помине легки,
Им просторы горячих утех!

Аромат небывалых цветов
Наслажденье несёт и покой.
Там к поэтам — никто не суров!
(Примут, знаю, мой друг, нас с тобой.)

Волшебство, что страшит лишь живых,
Вновь и вновь мёртвым дарит экстаз!
Так прими мой отравленный стих.
Станешь ты — словно я, мёртвых князь!

0

Муза и Пегас

Эвиллс

не в сети давно

Выхожу тёмной ночью на луг.
И свищу, ветру я в подражанье.
И является преданный друг,
Сохраняя в начале молчанье.

По тропинке, что вьётся меж трав,
С другом шествуем к снам, что за гранью.
Светит звёздный, рунический став.
Мы летим по всему мирозданью!

И приходим к поэтам во снах.
Принося вдохновенье такое,
Что прославятся, знаю, в веках!
И забудут о мрачном покое.

Друг мой верный, волшебный Пегас,
Он такой-же, как я, вдохновенный.
Знаю, он никогда не предаст!
Вместе путь нам по звёздам Вселенной.

Да, Эвтерпой прозвали меня.
Только есть сокровенное имя!
Тайну эту, мой друг сохраня,
Знает — магия неистребима.

Наша магия будит мечты,
Вдохновение дарит поэтам.
Словно дивные чудо-цветы,
Пусть стихи вырастают при этом!

Ночью мысли намного слышней.
Обретают реальность мечтанья.
Мы — в поэзии, счастливы в ней!
Мы по рунам идём мирозданья.

Звёзды светят и нежно поют.
Ветер свищет, неистовы танцы!
Нас поэты во снах узнают.
Мы — поэзии вечной посланцы!

0

Письмо Мёртвых Поэтов

Эвиллс

не в сети давно

Силою неистовой воспеты,
Этой-же стихие мы певцы.
За пределом власти — мы, поэты!
Мы — фантазий лучшие творцы.

Вдохновенье наше иллюзорно.
Стелется туманною тропой.
Музыка стихов летит минорно.
Коль её услышишь — с нами пой!

Странные невиданные знаки
Огоньками плавают во мгле.
Мысли проявляются во мраке,
Голоса ушедших по золе.

Слушай тишину — и нас услышишь!
И узнаешь музыку стихов.
И свои стихи тогда напишешь.
И узоры сложишь ты из слов.

Пред тобой раскинутся просторы
Из красивых образов и фраз.
Ты услышишь тайные миноры,
Будешь счастлив, словно в первый раз!

Мёртвые поэты за спиною.
Мёртвые не жалуют покой.
За тобой они и пред тобою.
ВИденье своё на них настрой!

Чувствуют они прикосновенья,
Если вспоминаешь ты о них.
И тебе приносят вдохновенья,
Наделяя силой каждый стих!

От тебя нужна поэтам малость —
Ты стихов искусство не предай.
Пожеланье главное осталось:
Ты стихи почаще сочиняй!

0

Души в кровь

Леонид

не в сети давно

Мы режем наши в души в кровь,
Слова как мантры повторяя.
И кажется, что вновь и вновь
У края все мы умираем.

Но возрожденная душа
Стремится к вечному покою.
И рана все еще свежа —
Хотя бы что-нибудь другое,

Глоток судьбы испить до дна,
Свои дороги, путь надежды,
Но ночь — она всегда темна,
И никогда не будет прежней.

Изрезанная в кровь душа –
Идут событья словно ветер.
И рана все еще свежа…
И мы одни на этом свете…

2

Ю. В. Кнорозову

Леонид

не в сети давно

И когда наша жизнь превращается в красную крошку,
И мы слышим времен покидающих нас голоса,
И пред нами как ангел является белая кошка,
И все смотрит и смотрит настойчиво прямо в глаза.

Видно хочет увидеть недоступное нашему взору.
Видно хочет понять то, что людям понять не дано.
И тогда замолкают в звенящей тиши разговоры,
Мы тогда понимаем что все и для всех решено.

Только тайна, как высшее знанье не знает предела.
И ее разгадать — нету в жизни задачи важней.
И меняем мы дух на астральное, светлое тело.
И не гасит намеренье вечно горящих огней.

И тогда наша жизнь никогда не стнановится крошкой
Сущность тайных примет и событья каких не вернуть.
И проходит как ангел пред нами волшебная кошка,
И в глазах ее желтых отражается пройденный путь.

4

Грибная Химера (басня)

Эвиллс

не в сети давно

Химера, обалдевши от грибов,
Не тронувшись совсем ещё, однако,
Решила сочинить себе стихов.
А шёл тот год, когда кумир –
собака.

И стала сочинять тотальный бред!
Выдумывать из слов метаморфозы.
Химера ведь ни разу не поэт!
Слагала про огрызки, шапки, розы,

Про призрака безногого коня,
Про бочку с дихлофосом и картошкой,
Про то, как колокольчиком звеня,
Кибитка мчалась за палёной кошкой…

Молекула поэзии, меж тем,
В сознании химеры находилась.
И от таких стихов, от диких тем,
Последнего ума чуть не лишилась!

И крикнула молекула: Ты что ж,
Химера, сотворяешь-то с искусством?!
Бредятиной своей меня убьёшь!
Ты воли не давай нетрезвым чувствам.

Пока грибы мутят мозги твои,
Не выдумать тебе стихотворенья.
Куда там измышленья о любви!
Когда в мозгах твоих одни виденья.

Химера ей сказала: Леденец
Иди, соси и в общем успокойся!
Не видишь мой ты лавровый венец?!
Я — гений! Ты меня до дрожи бойся!

Триумф идиотизма наступил.
Молекула поэзии в запое.
Химеру так никто не убедил,
Стихи оставить наконец в покое.

Печален сей трагический сюжет!
Вот басни окончанье, что-то вроде:
Когда таланта стихословья нет,
Химеры будут оставаться в моде!

3

Прямой эфир

АдминБот

не в сети давно

Было время глупейших ошибок и вечной любви,
и мозаика жизни казалась подвижной, как ртуть.
Ночь стояла в окне, как скупой на слова визави,
и надежда, живущая в пульсе, мешала уснуть.
На промашках своих никогда ничему не учась,
я не спас утопавших, а также гонимых не спас…
Так и сталь закалялась, и так познавалась матчасть,
убавляя незрелой романтики хрупкий запас.
Это было смешно: я играл в саркастичный прикид
в мире радостных флагов и детских реакций Пирке.
Я был словно учитель из старой «Республики ШКИД»,
кто хотел говорить с гопотой на её языке.
Опыт крохотный свой не успев зарубить на носу,
на дорогах своих не найдя путеводную нить,
я всё слушал, как «лапы у елей дрожат на весу»
и мечтал научиться с любимою так говорить.
Всё прошло и пройдёт: звуки плохо настроенных лир,
ожиданье чудес да июльский удушливый зной…
Репетиции нет. Есть прямой беспощадный эфир.
То, что было со мною — уже; не случится со мной.

4

Кино

АдминБот

не в сети давно

До встречи, недостигнутое дно! Подаренное — пущено на ветер. Что наша жизнь? Скорей всего, кино, важнейшее из всех искусств на свете. Туманна даль. Туманен (столь же) взор. Без Маргариты вновь томится Мастер… И голову ломает режиссёр, как сделать из артхауза блокбастер. Кусочки есть — картины общей нет; дедлайн на пятки наступает властный… В порядке звук. Вполне поставлен свет. Но склеить кадры… Проще склеить ласты. Что, расскажи, в искусство ты привнёс? — пустой и зряшный гомон жилконторы. А впереди — критический разнос и вялые коммерческие сборы. Раз видишь дно — так и сиди на дне в забытом Богом и людьми затоне, чтоб Спилберг ухмылялся в стороне и потирал артритные ладони. Застойный кризис и сердечный криз — суть братья. И о том твоя кручина, что жизнь, увы, уходит камнем вниз, как качество ролей у Аль Пачино.

Всё то, что ты ни делаешь — отстой, хоть опыт есть и путь проделан длинный. Где «Оскар» твой, где «Глобус Золотой»? Всё ближе запах «Золотой Малины». Другим достался голливудский шик и «Сотбис» баснословнейшие лоты. Ну, а тебе взамен признанья — пшик, фальшивое сиянье позолоты. Кругом враги, завистники, скоты — тверди себе об этом, ночь ли, день ли… Да, Стэнли Кубрик — он почти как ты. Но не тебе достался Кубок Стэнли. Всему виною мировое зло, масонов ложь и дети Кэри Гранта, поскольку невозможно тяжело признать в себе отсутствие таланта. Гораздо проще, галстук теребя (ты ж, собеседник, возмущенно охай), признать изгоем пламенным себя, не признанным народом и эпохой. Хоть сгорблен ты, хоть мал ты, словно мышь, что в колесе наматывает мили, но, может быть, посмертно прогремишь. И вздрогнет мир: «Как так?! Не оценили…». Скажи: «Нет, я не Байрон, я другой…», нахмурься и не строй эпохе глазки. «Я недооценён, и я изгой». И сей пассаж поймёт Роман Полански.

А впрочем, хватит стонов, мон ами. Не жалуйся на горечь и усталость и просто адекватно досними всё, что тебе доснять ещё осталось. Давай, снимай свой личный рай и ад; давай, снимай задумчиво и немо, пускай без «звёзд», пусть твой продюсер — гад, пусть даже киноплёнка — фирмы «Свема». Пусть злобствует критическая рать и строится, шипя, в колонны по три, но если ты сумеешь не соврать, твой фильм, возможно, кто-то и посмотрит; возможно, ты б кого-то и зажёг из-под своих построек и развалин…

А комплексов не надо, мил дружок.
Поскольку ты и в них — не Вуди Аллен.

3

Неожиданная помощь

Вор4ун

не в сети давно

Было это тогда, когда я белоголовым, голубоглазым сорванцом бегал, где мне вздумается, не зная бед и забот, было мне лет 5. В те времена родители не боялись отпустить одного ребенка на улицу, хотя не то, что мобильных, простые телефоны были редкостью, а телевизор приходили смотреть все соседи. Жили мы в Казахстане, где я и родился, на самой окраине города. После нашего дома еще один и степь, дальше сопки и лес. Ну вот, с утра моя сестра дала мне кусок хлеба, посыпанного сахаром, и вытолкала на улицу, чтоб не мешался. Я и не сильно сопротивлялся, потому что с друзьями собирались пойти в лес к муравейникам. Друзья мои кто на год, кто на два старше меня. Пришёл к одному – нет его, к другому, его мать говорит — в лес ушли. Ну что же, пойду один, найду их в лесу, там разберемся. Пошёл. Дошёл до берёзовой рощи, где мы обычно играли в свои игры, нет их, пошел искать, крича на весь лес, тишина, никто не отзывается. Перевалил через гору и увидел невдалеке сосновый бор. Огромные сосны, ровные как мачты кораблей. Мне рассказывали об этом боре старшие братья и давно обещали меня туда взять, но всё как-то не до меня им было. И скорее всего мои друзья пошли туда. Я пошёл, бор, казалось, был совсем рядом, только пройти ковыльное поле. Погода была прекрасная, над головой заливались жаворонки, впереди, как серебро сверкал на солнце ковыль. Лес не спешил приближаться, но цель поставлена, фон для её достижения отличный, и я брёл, мечтая, как я напугаю этих гадов, которые не дождались меня. Кстати, именно тогда я осознал, что умею думать, правда тогда я назвал это «говорить без звука» и мечтал изобрести им месть с помощью этой своей новой способности… Наконец, когда ноги меня уже еле несли, я добрёл до бора. Знаете, как будто посреди знойного дня зашёл в затенённую комнату с включенным сплитом. С первым вздохом густого соснового воздуха, вернулись все мои силёнки, потраченные на долгий переход. Под ногами лежал толстый мягкий ковер из опавших сосновых иголок с редкой травой, вдоль тропы росли тёмно-бордовые колокольчики, которые, если потрясти, издавали, нет, конечно, не звон, а какое-то приятное постукивание. Под соснами прятались огромные муравейники, я очистил длинную травину, облизал её и подержал над муравейником. Бесчисленные жители, к моему удовольствию атаковали травинку, после чего я облизывал её кислую и ароматную. Набродившись, я лег на мягкую сосновую подстилку и стал смотреть на верхушки сосен и бегущие в вышине облака… Проснулся я от тихого ласкового голоса. — Откуда ты забрёл сюда, внучёк? Рядом на старой поваленной сосне сидели старички, дедушка и бабушка, и смотрели на меня с такой теплотой, что я не испытал никакого страха. У их ног стояли туески с какой-то ягодой. Только тогда я понял, как я проголодался. Солнце уже было почти над горизонтом, а я ничего не ел кроме куска хлеба. Бабулька разворачивала свертки. — Иди внучёк, покушай, набегался, поди? Хлеб с маслом, вареное яйцо и ягоды из туеска и чистая, сладкая родниковая вода. Я в пять минут наелся и стал озираться, ища направление для возвращения. -Пойдём, мы тебя отведём, — сказал дедушка. Мы шли, они держали меня за руки, а я рассказывал им про Серёжку и Марата, которые не дождались меня, про муравьёв, про сосны, про маму. Они слушали, улыбаясь, лишь изредка задавали какие-то вопросы. Дорога пролетела незаметно, казалось, только вышли из бора, а мы уже на краю рощи, с которой началось моё путешествие, пройдя немного по дороге в сторону города, старички остановились. — Ну вот, тебя уже встречают, — сказала бабушка, показывая на бегущую мне навстречу сестру с её подругой, ниже на дороге стояли мои друзья. Я помахал ей рукой, потом обнял и поцеловал бабушку и дедушку и, помахав им рукой, весело побежал навстречу сестре. — Ты где шлялся, горе луковое, — причитала сестра, — я уже с ног сбилась, всех обежала, а ты разгуливаешь. — Да что ты ругаешься, меня дедушка с бабушкой покормили и проводили до сих пор. Ты же видела. Сестра переглянулась с подружкой. — Какие дедушка с бабушкой? Мы тебя от рощи увидели, ты один шёл… Через много лет мы вспоминали этот случай, она говорит, что я шёл от рощи, держа руки немного вверх, как будто держал кого-то за руки, а потом делал какие-то странные движения, как будто обнимал и махал рукой в сторону леса и кричал: «Приходите к нам в гости». За все последующее время, мне никто так и не смог объяснить, кто это мог быть.

0

О классиках и современниках

Эвиллс

не в сети давно

Мне чёткость нравится в стихах.
И музыкальное звучанье.
Чтоб возбуждали пониманье.
И чтоб прославились в веках.

Где краски яркие горят,
Иль мрак, отчаяньем кричащий!
Где слог легко скользит летящий,
Иль где удары говорят.

Стихи должны меня пленять.
Расшевелить воображенье!
Будить мне муз и вдохновенье!
Такими быть, чтоб мне принять.

Ах, классики! Вот потому —
Вам, только вам лишь предпочтенья.
Читаю вновь стихотворенья
И понимаю, что к чему.

Но есть такие в этот час
Стихи, которых не приемлю!
Не те, когда поэтам внемлю,
А те, что внове — диссонанс.

Есть в мире новых стилей сонм.
Похожи все на дикость, право.
Вот страшная уму отрава!
Вот мой кошмарный в яви сон!

В них смыслы хлипкие бухтят.
И строчки скачут истерично!
Нагроможденье хаотично.
От них, не лгу, глаза болят!

Слова там вместе не с умом.
И образы друг дружку душат.
Такие — психику нарушат!
Не жажду говорить о том.

О современники, а вам —
Скажу, нисколько в том не каясь,
От возмущенья заикаясь:
За ваши вирши — вши не дам!

Товарищи, а вы, кто всё ж,
Поэзию предпочитает бреду:
Творите, разуму в победу!
Дерзайте смело, молодёжь!

0

Пять минут взаймы

Pupsik

не в сети давно

Генри Лайон ОЛДИ

ПЯТЬ МИНУТ ВЗАЙМЫ

В пути я занемог.

И все бежит, кружит мой сон

По выжженным полям…

Басё

Я познакомился с покойным Ильей Аркадьевичем на последнем заседании городского клуба фантастов. Там как раз бурлил апофеоз побиения камнями очередного наивного автора, только что отчитавшегося и теперь, с тихой улыбкой мазохиста, внимавшего критике. Когда новый прокурор стал протискиваться к трибуне, я, пользуясь случаем, стрельнул у него сигарету и направился к выходу. Вообще-то я не курю, но это был единственный уважительный повод дождаться раздачи дефицитных книг на лестничной площадке, а не в зале судилища.

Обнаруженный мною на ступеньках человек пенсионных лет держал в руках незажженную «Приму» и явно не собирался доставать спички.

— Я так понимаю, что вы тоже не курите, — улыбаясь, сказал он, и через пять минут беседы я не перешел с собеседником на «ты» лишь по причине разницы в возрасте.

Илья Аркадьевич оказался милейшей личностью, а также владельцем прекрасной библиотеки, старавшимся не обсуждать книги, а читать их. В этом наши интересы полностью совпадали. Еще через два часа я шел к своему новоиспеченному знакомому пить чай, локтем прижимая к боку честно заработанные тома.

Библиотека Ильи Аркадьевича превзошла мои самые смелые ожидания. Я с головой зарылся в шелестящие сокровища, изредка выныривая для восторженных междометий и отхлебывания непривычно терпкого зеленого чая. Обаятельный хозяин, щуря веселые голубые глаза, отнюдь не умерял моих порывов, и под конец вечера я с необычайной легкостью выцыганил у него до вторника совершенно неизвестное мне издание Мацуо Басё, размноженное на хорошем ксероксе и заботливо переплетенное в бордовый бумвинил. Если учесть при этом, что темой моей самодеятельной монографии было «Влияние дзэн школы Риндзай на творчество Басё в лирике позднего японского средневековья»… Широко, конечно, сказано — монография, но все-таки… Вот так, на самой теплой ноте, и закончилась первая из трех моих встреч с покойным Ильей Аркадьевичем, и поздно теперь впадать в привычную интеллигентскую рефлексию, твердя никчемные оправдания… Поздно. Да и незачем.

Вернувшись домой, я опустился в кресло, и не успокоился до тех пор, пока не перевернул последнюю страницу выданного мне томика. Если вы умеете глядеть на книжные полки, как иные глядят на фотографии старых друзей, вы поймете меня. А одно хокку я даже выписал на огрызке тетрадного листа. Потому что в предыдущих изданиях, вплоть до академического тома Токийского университета, я не встречал таких строк:

К чему мне эти минуты,

Продлившие осенний дождь?..

Еще одна цикада в хоре.

На следующее утро я вновь внимательно перечитал сборник. Два новых хокку были выписаны, на сей раз в блокнот. К концу недели я знал, что ни в одном отечественном или зарубежном издании, зарегистрированном в каталоге Бергмана, этих строк нет. Получив подобную информацию, мне оставалось либо обвинить Илью Аркадьевича в самовольном вписывании стихов, вероятно, личного сочинения, либо признаться, что годы моего увлечения пропали впустую, либо… На третье «либо» у меня просто не хватало воображения. Первых двух было достаточно, чтобы считать себя идиотом. Ведь не мог же я, в конце концов, считать гостеприимного пенсионера скромным замаскированным гением. Пришлось остановиться на многоточии…

Когда во вторник я ворвался к Илье Аркадьевичу олицетворением бури и натиска, весь мой азарт был моментально сбит коротеньким монологом:

— Не суетитесь, дорогой, мой, и позаботьтесь запереть за собой дверь… Если бы я умел писать такие стихи, в авторстве которых вы желаете меня скоропалительно обвинить, то сейчас, скорее всего, я ехал бы за Нобелевской премией, а Бродский занимал за мной очередь. Так что давайте вернемся к нашей теме, но дня через три-четыре. Когда вы поостынете. А пока возьмите с полки пирожок. В виде вон того сборничка. Да-да, левее… И когда будете наслаждаться парадоксами бородатого любителя вина и математики, то не забудьте обратить внимание на 265-ю и 301-ю рубаи. Потом можете, если хотите, запросить каталог Бергмана или любой другой, и обвинить меня также в подражательстве Омару Хайяму, в числе прочих.

Я послушно взял предложенного мне Хайяма и позаботился прикрыть дверь с той стороны.

Каталог подтвердил то, в чем я уже не сомневался. Названные рубаи никогда не издавались. А в 167-й косвенным образом упоминалась Нишапурская Большая мечеть Фансури. Построенная через семь-восемь лет после предполагаемой смерти Омара Ибрагима Абу-л-Фатха ан-Нишапури. Более известного под прозвищем Хайям.

В назначенный день я пришел к Илье Аркадьевичу, готовый продать ему душу и сжечь его на костре. Одновременно. И он понял это.

— Скажите, дорогой мой, вы можете занять мне пять рублей?

Я машинально извлек помятую пятерку.

— А пять минут?

— Вот видите. А я могу. Только не смотрите на меня так понимающе. Это не каламбур и не бред параноика. Я действительно могу занять пять минут. Вам. Графоману из клуба. Мацуо Басё и Франсуа Вийону. Кому угодно. Я не знаю, откуда на мне эта ноша, и мне все равно, поверите вы или нет. Впрочем, вру — не все равно. И пригласил я вас не случайно. Старость паскудная вещь, молодой человек, особенно если по паспорту я ненамного старше вас. Но за все надо платить. Поразившее вас хокку стоило мне пяти лет жизни. Хайям — почти год. Видите угловой томик Ли Бо — лет шесть. Так что уже почти пора. Почти.

Если вы хорошо пороетесь на полках, вы отыщете стихи, не вошедшие ни в один сборник, не значащиеся ни в одном каталоге. Их писали в мгновения, в подаренные секунды, куда я втискивал свои годы, сжимая их до пяти минут. Что поделаешь, на большее сил не хватало… Но мне казалось, что игра стоит свеч, что искусство требует жертв — а оказалось, что жертв требуют все. Одни жертвы ничего не требуют.

Я видел, как вы берете книги в руки. Вы мне подходите, дорогой мой, это наивно, глупо, но я скоро умру, и пора задуматься о наследнике. Наследнике всего, что у меня есть, и креста моего в том числе. Не спешите ответить. Идите домой, подумайте, спишите все на маразм старого идиота, выпейте водки и забудьте. Но если списать не удастся — тогда приходите. Я буду ждать. Всего хорошего, молодой человек. Поверьте, мне непривычно так обращаться к почти сверстнику, но иначе это выглядело бы нелепо… Идите.

Всю неделю я бродил кругами возле его квартала, проклиная свою впечатлительность и мягкотелость. Любая попытка сосредоточиться на словах Ильи Аркадьевича вызывала тошноту и головокружение. Я взрослый человек, без пяти минут кандидат, без пяти… Без пяти минут. Взаймы.

На восьмой день я зашел в знакомый двор.

Два красномордых детины в ватниках курили подле обшарпанного голубого автобуса. Морщинистые старушки любопытно разглядывали черные с золотом ленты на немногочисленных венках, их глазки неприлично сияли. Родственники, соседи, да минует нас чаша сия, пьем без тоста, чужие люди… Я кинулся по лестнице. Меня пропускали, сторонились, сзади слышалось: «Который?.. этот самый… Родня? Нет… да пусть подавится, кому эта макулатура надобна…»

В старом кабинете с занавешенным зеркалом никого не было. На столе стояла чашка недопитого чая, рядом лежало… Рядом лежало завещание, придавленное тяжелым пресс-папье. Библиотека завещалась мне. В здравом уме и трезвой памяти. Или наоборот. Мне. И желтый листок с пятью небрежными иероглифами и коряво записанным переводом.

Кто строил храм, тот умер.

Ветер столетий пронзает душу.

Падаю в мох вместе со снегом.

0

Фантазёр

Pupsik

не в сети давно

Я дирижёр ветров
И ткач цветов в полях.
А нити моих снов —
Основы в парусах.

В отару слов и строк
Сгоняю облака.
Ты — фантазёр, дружок —
Твердят мне свысока.

Искусство красит дни,
Не более того.
Лишь чудаки одни
Ждут хлеба от него.

Простите, господа,
За мой невольный грех!
Не стоит мне труда
Ваять из солнца смех.

Не тяготит меня
Чудное ремесло —
Гонять на небе птиц
От радуги веслом.

Не добродетель я —
Дождём отмыв дома.
И грозами звеня,
Сужу себя сама:

Пиши, рисуй добро,
Будь мирозданья кистью!
Не вычурно-хитро,
А с простотою истин…

0

Вечный путь

Эвиллс

не в сети давно

Смерти вальс магически-печальный,
Сквозь пространство призрачно летит…
Я не марш услышал погребальный,
Траур в танце чувственном летит.

Смерть ведёт по нотам вдохновенья!
Грациозен каждый шаг-полёт.
Вдохновляет на стихотворенья.
И рассказы говорит-поёт.

Возникают мрачны и прекрасны
Странные картины-миражи…
Те кто жив — остались безучастны.
Мёртвые глаголят: «Расскажи!

Передай красоты, что за гранью.
Объясни секреты вещих снов.
Будь созвучен противостоянью
Тех, кто против ханжества суров!»

Мёртвые товарищи, я с вами.
Понимаю тайны на крови.
Вновь общаюсь в яви чудо-снами.
Я — дитя смертельной, злой любви!

Новые страницы напишу я.
Заплету в узоры я слова.
Вдохновеньем Смерти так дышу я,
Что кружится плавно голова…

И летят волшебные мгновенья!
И поют аккорды между строк.
Расскажу живым я впечатленья.
С мёртвыми — я вновь не одинок!

А любовь моя — всегда лихая.
— Вечная, смертельная любовь!
Траурно плывёт-поёт без края.
(Будит подсознанье, коль готов.)

Не сдержать меня людским границам!
И запретам крылья не сломать!
Я не верю лицемерным лицам.
Верю я тебе, лихая Мать.

Острою, наточенной косою,
Чертишь ты по звёздам вечный путь.
Я любуюсь, Мама-Смерть, тобою!
И прошу: меня не позабудь.

0

Хокку( проба пера)

Pupsik

не в сети давно

Небо седеет.
Чудно, что я не одна
Теряю часы.


Шорох стихов,
Парадность и кружева…
Не их времена.


Велю замолчать
Крику внутри у меня,
А он мне не раб.


Запахло землёй…
Не верю этой весне,
Это взаимно.


Всё в плаче ветров.
Стыдно быть подражаньем.
Высушу слёзы.


Дождинки нужны земле —
Ценная мелочь.
Впитать бы своё…

0