Ад — это вода

Starling

не в сети давно

Ад — это не огонь. Ад — это вода. Безграничность черного моря,без перерыва играющего горькими мускулами волн. Первобытный хохочущий великан одной рукой запросто вскидывает корабль так, что его нос почти упирается в зенит, а потом, гулко ухнув, чудовище бросает игрушку, и все летит в бездну — палуба под ногами, сумеречный свет иллюминаторов, старое фото среди карт на стене. А собственный желудок упирается в горло. Затем — удар, и корабль захлестывает с бортов. И так — каждую минуту — десять секунд покоя, полминуты на подъем, судорожный миг на вершине, и — полет. Шестьдесят раз в час. Тысячу четыресто сорок раз в сутки. О годе — страшно думать. Но именно этими перекатами вахтенные меряют время: треснувший немецкий хронометр мертв уже восемьдесят пять лет.
А день не наступает. Из года в год черная ночь сменяется штормовым сумраком совершенно произвольно — сводя с ума, выбивая из души последнюю стабильную опору, как волны — палубу из-под ног. Ночная буря бесконечна. И это их ад. Больше полувека вода раскачивает корабль, и уже непонятно — взлетает он на волну или падает с нее: верх и низ заменила вода. Порой кажется, что даже если машины и набрали бы мощности, достаточной, чтобы судно взлетело с гребня очередного вала, то реальность поменялась бы местами, и полет превратился бы в очередное падение. Просто без переломной секунды.
Мрак, сырость, качка, многолетняя борьба со штормом. Люди превратились в тени. С глухим отчаянием выходят на вахту, борются, работают… А потом — молча расползаются по своим углам и словно исчезают во мраке. Можно было бы сойти с ума, но безумие — рай, здесь этой роскоши нет. А вот боль разума от вечного балансирования на грани сумасшествия — сколько угодно. Это часть ада. Эрнст назначает вахты и следит, чтобы все на них выходили. Пресекает ссоры и отчаянные драки сходящих с ума людей. Требует следить за внешним видом и одеждой — моральное падение человека начинается с беспорядка в вещах, с равнодушия к себе. Одно время он пробовал собирать свободных в кают-компании, но затея провалилась: люди слишком отчаялись, чтобы забыться в беседах и песнях. Все почти сорвались, почти обезумели. Эрнст — капитан двух тысяч человек. Он не имеет права на срывы. Это — непозволительная для него роскошь, когда речь идет об экипаже.
Котлы едва набирают мощность — мазут больше похож на отработку. Он, как и все вокруг — отвратительного качества. Лампы — едва светят, огонь — почти не греет. Одежда — всегда полусырая и холодная. Еда без вкуса, и ее куски стынут в горле. Никто из коков не виноват — это тоже часть ада. И каждое утро любой матрос просыпается, дрожа от холода в мраке. Каждый матрос с отвращением глотает безвкусную тушенку со стылой лапшой. Каждый матрос, чуть разогнав работой кровь, целый день летит к черному небу и падает с него. Чтобы через две отбитые рынды снова при камбузе проглотить свою порцию, и, упав под сырое одеяло, спасительно отключиться.
Порты бывают редко. Там также вечная ночь и сырость. И также негде согреться, нет яркого света. Лишь день отдыха от волн, чтобы залить в цистерны новый дрянной мазут и загрузиться провизией. На новости надежды нет. У всех одна и та же вечная буря. И капитаны других судов молча пожимают плечами при встрече. А у портовых работников свой ад — не лучше.

Лишь иногда можно услышать о встрече с Иными, для которых ад — вполне себе комфортная жизнь после земной. Здесь они и черти, и ангелы, и помощники, и каратели. Да вот только даже в них не верится. Быть может это — лишь спасительные байки для ломающегося разума, этакаяя религия в аду. Лично Эрнст за восемьдесят пять лет не встречал ни одного, хотя наслышан предостаточно. Редкие портовые байки об Иных… А еще — куда более редкое слово… Искупление…
Но сутки заканчиваются, и корабли снова уходят в многомесячную болтанку. Этого не избежать. Пожелай они искать порт раньше времени — просто не нашли бы его. Да и просто искать его — не выходит. Порт сам негаданно появляется по курсу, когда горючее и припасы на исходе. Или — когда давно закончились. И лучше не пытаться все истратить быстрее, в расчете на скорую встречу. В первый год так и сделали. Порт не появился и голодный экипаж три месяца мерз у остывших котлов, а потерявший ход корабль болтало куда больше и наполовину затопило. Дезертиров нет. Эрнст допрашивал — кто-то сознавался в намерении сбежать в порту, но, как они все говорили, всегда их планы просто вылетали из головы по прибытию.
Ад оставался адом. Ничего нельзя изменить и ни к чему нельзя привыкнуть.
Корабль глух и слеп. Сняты вахтенные с радиодальномера и все связисты. Радиосвязь не принимает даже помех и бесполезно что-то передавать в мертвый эфир. Это приводит дежурных в отчаяние. Пришлось дать им вахты матросов, чтобы уберечь от срыва. Акустиков же, напротив, не загонишь к наушникам. Это стало понятно в первую же неделю пребывания здесь. Ребята отказываются работать на шумопеленгаторе, но связно объяснить ничего не могут. По их рассказам, вместо шума течений они слышат крики — надрывные, бессвязные… Иногда в многоголосом хоре боли кто-то начинает выкрикивать их имена, просит, проклинает, требует капитана… Беднягу Гюнтера хватило на одни склянки, потом он сутки рыдал в углу, все повторяя: «это не вода! Мы не по воде плывем! Это не вода! Она знает нас! Это не вода!» Впрочем, колбасник оказался крепким малым — скоро оправился и даже сумел сам убедить себя, что ему померещилось. Но к наушникам все равно не подходит. Эрнсту совершенно плевать — что это за вода и вода ли вообще. Здесь обо всем можно только гадать. А у него другие заботы — на нем экипаж. Все две тысячи парней, которые еще чего-то ждут.

Вахта в капитанской рубке — опостылевшая рутина. Ничего нового из года в год — только бесконечные горбы морских валов. И Эрнст вздрогнул, увидев на носу чужака. Почти сотню лет никто новый не появлялся на корабле. И неоткуда ему было бы взяться в такую бурю. А этот спокойно держится одной рукой за леер и глядит по курсу. Внутри Эрнста все рухнуло и ноги предательски подкосились впервые за все время здесь — Иной. Не так много ходило о них слухов, но этот был описан точно — средний рост, непокрытая голова, военная куртка непонятно какой страны. И тонкие языки пламени, непрерывно струящиеся по одежде и коже. Отчего-то было понятно, что этот огонь не будет греть, сколько не тяни к нему руки, но при касании оставит незаживающий ожог. Волны сторонились чужака, а летящие брызги испарялись, даже не успев зашипеть.
Палач. И помощник. Нет имени — только клички. Одни называли его Лютым, Злым, Мясником, другие — Солдатским Ангелом. В одной байке говорилось, что даваным-давно один из Падших Богов назвал его Светлячок. За что и был растерзан Иным.
Сейчас он просто держался за ограждение борта, а старый корабль трепетал и гудел каждым бронелистом, готовый по воле пришельца превратиться в пиратское судно, в плавучий таран, в легкий бриг, и лететь туда, куда прикажет хозяин.
Эрнст одернул китель и, спустившись с рубки, уверенно двинулся к пришельцу, стараясь не поскользнуться на мокрой палубе. Что бы ни сталось потом — это его корабль и его команда. И если придется — он прикажет чужаку покинуть борт. Невзирая на последствия. Ведь собственное достоинство — это то единственное, что еще держит на плаву их разум, что еще оставляет в душе горсть веры друг в друга.
Иной обернулся, и Эрнст вздрогнул, столкнувшись взглядом с пустыми белками чужих глаз. Губы пришельца растянулись в довольном оскале…


— «Гузно в мыле, грудь в тавоте, но, зато — в торговом флоте!» — бесконечно повторяет Андрей замшелую остроту. Она изрядно надоела, но Пашка с ней согласен. Флот, зарубежная командировка, романтика африканских морей… Это домашние дебилушки бы намечтали. По факту — духота, жара, от блеска нагретого металла болят глаза, да пересушенная солью кожа лопается на руках. «Не ходите дети в Африку гулять!» Ибо чего в этой самой Африке смотреть? Море и порты везде одинаковы, а кедровые рощицы да бомжацкие деревушки на берегу и в первый день восторга не вызвали. Да и все это, сказать по чести, видно только тогда, когда после работы разогнешься. А ее, родимой, на судне всегда с избытком! Ибо этот мелкий самоходный перегружатель строили еще при Сталине, износили при Хрущеве, на ремонт заявку отправили при Брежневе, хрен на нее забили при Андропове, а плавает у побережья «братской» республики Сомали до сих пор. А экипаж еще и сократили.
«Ваше благородие» Федор Игнатьевич — капитан. Редкостная скотина. говорить по-человечески вообще не умеет. Дружит только с рулевым, с которым же и надирается в порту. Рулевой Александр Залипало (Пашка про себя зовет его немного иначе). Он же радист. Кто сказал, что так нельзя? За два оклада — можно. А за три он бы еще и бычьим гинекологом подработал. А если что случается — виноват кто угодно, только не он. Моторист Андрей — пошляк, хохмач и доминошник. Этот хотя бы человеком быть умеет. И еще Федька-мозголюб. Тезка капитана. И матрос, и крановщик в одном флаконе. Человек абсолютно «дивный». Имея за плечами сельскую школу и ПТУ, уверен, что знает все. И очень любит этими знаниями делиться — и про плоскую Землю, и про «новую хронологию», и про тайный еврейский заговор, и про мировое правительство, и про инопланетное вторжение. Очень любвеобильный до мозгов человек. Ну, и вот — сам Пашка, второй матрос, он же юнга, он же кок, да за один оклад. И до конца контрактика не сорваться…

— Так я тебе и говорю: Австралия — не континент, а часть Америки!
— Федька! Отлюбись уже! — машет на бездельника Андрей, продолжая ковыряться в клапанах лодочного мотора.
— Не, ну ты сам скажи! — не отстает Мозголюб — Ты сам сам Австралию когда-нибудь из космоса видел?
— Можно подумать, что ты видел!
— Я умных людей читал. Они все нормально объяснили…
— Ты этих умных людей у пивного ларька нашел?
— Дурак ты, Андрюха! Тебе «серые» жиды мозги промыли, вот ты им и веришь! А я, пока сам не увидел — ни во что не верю!
— Слышь, Федяра, а ты мозги свои когда-нибудь видел? Нет? Так с чего ты решил, что они у тебя есть? Вдруг это жиды тебя обманывают?
— Да пошел ты! — Федька вскакивает, и, увидев проходящего Пашку, радостно бросается его просвещать.
— Слышь, Мозголюб! — останавливает его Андрей — я очень люблю свой мозг, и очень не люблю, когда его любит кто-то кроме меня! И для Пашки сейчас дело есть!
Пашка же быстро соображает, что может быть хуже, и покорно идет к движку.
— Прокладку смени, крышку надень, да закрути! — указывает Андрей и уходит.
Крановщик ушел еще раньше.

— «Снова к делу приставили?» — звучит в голове знакомый мягкий голос
— Привет! — здоровается Пашка с уже давно привычной «шизофренией».
Новая паронитовая прокладка туго надевается на шпильки и не очень удобно садится на место.
— Я так и не понял тогда, почему я могу тебя только слышать, а увидеть или пощупать — нет?
— «Да, честно сказать, ты меня и не слышишь. Это вроде радиосвязи. Мы на одной частоте и можем друг с другом говорить. Принимать сигналы, точнее.»
— Телепатия?
— «Я никогда не слышал этого слова…»
— Забей.
— «Ну, так вот… А попытаться стать материальным… Ну, мы знаем, что в твоем организме есть тепло, а
сера — легковоспламеняющийся материал. Сумеешь зажечь спичку ладонью?»
— Только если тереть долго.
— «Не сумеешь. Для нас обрести плотность так же неимоверно тяжело, как для тебя поднять температуру тела до возможности зажечь спичку. Хотя, конечно, пример тут не очень удачный. Иногда мы можем обрести плотность. Ненадолго. И это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет…»
— Призраки гибнут? Вы же мертвые.
— «Перестаем существовать вообще. Даже в виде души… Нет! Гайки на шпильках не по кругу надо заворачивать, а по-диагонали! Иначе один край будет выше, не обожмет прокладки!»
— Ага! Так а вы там все после смерти обитаете?
— «Нет. Там где я, только неприкаянные. Какое посмертие у других — я не знаю.»
— Что за неприкаянные?
— «Преступники. Только не маньяки…»
— Отморозки?
— «Кажется, да. У нас такого слова еще не было. Ты меня сбил.»
— Извини.
— «Ничего. Вот… Может, где-то есть и другие места для посмертия. Я не знаю. Не встречал. Кому-то, быть может, рай. Кому-то — индийское перерождение. А кому-то — ничтожество…»
— Что?
— «Ну, полное небытие. В общем, нам за свой круг не выйти, потому не знаю».
— А медиумы вызывают духов, чтобы те им про все рассказывали.
— «И сразу видно шарлатанов! Откуда же духам знать больше вашего, если мы заперты каждый в своем аду?! И нас попросту никак не вызвать оттуда! лентяи зарабатывают ложью на дураках! Впрочем, в мое время было так же… ничего не меняется. Количество обманщиков и дураков, ведущихся на обман — во все времена величина постоянная.»
— Кстати, о дураках. Ты с Федькой не общался?
— «Глупая шутка. Общаться можем только ты и я. Вроде радио. Я же говорил…»
— Ладно, не обижайся. Все-таки ты — зануда.
— «Мне очень долго было не с кем говорить о чем-то новом…»
— Как долго?
— «Очень долго.»
Голос замолчал. Пашка только, было, распрямился, как собеседник коротко указал:
— «Заверни на шпильки контргайки и подтяни их друг к другу.»
— Зачем?
— «Выбрация разболтает гайки.»
— Ты техник?
— «Нет, просто ходил в плаванье…»
— Ясно. Ты не обижайся. Складывается мнение, что мне пора к доктору обратиться с нашими разговорами.
— «Н-да? — в голосе послышалась насмешка — ну, давай попробуем.»
— Что попробуем?
— «Травмы головы, приступы головокружения, внезапные головные боли, отказ зрения или слуха — были?»
— Да нет, только от жары, бывает, жбан раскалывается…
— «Случаи лунатизма, потери памяти, временный паралич?»
— Нет. О чем ты?
— «Значит, серьезных патологий мозга быть не должно. Теперь иначе. Мысли о суициде?»
— Нет.
— «Уверенность, что мир грядет к катастрофе, и что ты избранный в войне добра и зла?»
— Что за ересь?
— «Значит, не манихейский бред, а потому онейроидный синдром исключается. А приступы непреодолимого страха, уверенность, что кто-то неотвязно тебя преследует? Или, что твои эмоции и мысли — проекция чужой воли?»
— Никогда такого не замечал…
— «Значит, не параноидальная шизофрения. А ведь именно она чаще всего сопровождается галлюцинациями. При паранояльном синдроме, например, они не встречаются».
— Убедил уже!
— «Прости, старался тебя успокоить, покуда ты не навнушал чего-то себе до настояящего сумасшествия. Самодиагностика всегда чревата подобным.»
— Ты был судовым доктором?
— «Нет! — голос откровенно смеялся. — Просто в доме матушки было очень много книг. А я, в юности, был очень любопытен! Кстати, напоследок — галлюцинации всегда навязчивы.»
— Тут ты прав. Никогда не командовал мною, и я могу легко от тебя закрыться.
— «А еще, плод шизофрении никогда не знает того, чего не знает больной ею. Ты до сего дня о психиатрии много знал?»
— Черт!
— «Нет. Я к ним не отношусь, и никогда не видел.»
— Да, ты говорил… Кстати, ты, значит, тоже преступник?
— «В какой-то мере…»
— И кто же?
— «Никто.»
— Не хочешь говорить?
— «Неприятная тема. Скажем так, преступником здесь считается и тот, кто не боролся с преступником. Не боролся — значит соглашался, пассивно поддерживал, соучаствовал. Ну, и прочие, кто поддерживал бесчеловечность правящего режима. Вольный или подневольный был — тут все едино.»
— Там у вас, тогда, наверное, девять из десяти людей.
— «Меньше, наверное. Но все равно — много. Я не считал. Впрочем, тем, кто не был идейной мразью, могут дать шанс на искупление.»
— А что потом, когда искупаете… Или когда наказание — все?
— «Не знаю… Хороший, конечно, вопрос — есть ли жизнь после искупления? Почти как «есть ли жизнь после смерти». Впрочем, второй, кажется, уже закрыт.»
— Ага. Как Андрей шутил — «видимо, в раю хорошо, раз оттуда никто не возвращался, чтобы рассказать». А как случилось, что ты связан со мной?
— «Иногда мы помогаем людям…»
— Как джинн из лампы?
— «Нет. Желаний точно не исполняем. Так — советуем, помогаем…»
— Теперь понимаю. Отец тоже говорил, что его защищает какой-то бешеный японский шиноби.
— «Да. Может быть и так. Ничто не мешает твоему отцу тоже быть связанным с кем-то из мира духов.»
— Так, матрос!!! Ты что, уснул над собранным движком?! — Залипало появился в своей обычной манере, то есть сзади и неожиданно.
— Тебе плохо?! В водичку макнуть?! — продолжал он словесный понос, уже стоя лицом к лицу — или тебе делать нефиг? Так ты доложи — я найду, чем тебя занять!

Пашке было что сказать. И даже вырисовывалось направление, куда рулевому следует рулить. Но спорить с любимчиком кэпа не рискнул. Молча сгреб инструменты и понес к рундучку Андрея…

Вообще, судно-перегружатель было обязано всегда находиться в порту приписки или где-то рядом с оным, согласно распоряжению. Но Федор Игнатьевич периодически левачил, то подряжаясь что-то доставить или разгрузить, то шерстил прибрежные воды после шторма, надеясь разжиться чьим-то потерянным грузом.
Вот и в эту ночь судно привычно стояло на якоре далеко от порта, прибыть в который кэп планировал завтра. На вахте был Федька-мозголюб. Он-то и приметил четыре надувные моторки, плывущие к ним от берега. От растерянности он не нашел ничего умнее, чем отчаянно колотить в рынду. На лодках послышался смех с улюканьем и в воздухе протрещали две экономные предупредительные очереди.
— Пираты! — орал Федяра.
Экпиаж выскочил на палубу. Рулевой, оценив ситуацию, тут же куда-то исчез. Мозгоклюй, сочтя работу сделанной, тоже испарился. «Ваше благородие» судорожно глотал воздух, сжимая одеревеневшей рукой табельный «макаров».
— Дай сюда! — Андрей отобрал у него пистолет — отпугнуть попробуем!
— Предупредительный надо… В воздух… — прохрипел Федор Игнатьевич.
— Сам и предупреждай! — прогудел в усы Андрей, выцеливая кого-то, и нажал на спусковой крючок.
С лодок ударила уже совсем не экономная очередь, прошившая стенку кубрика и ногу стоящего перед ним моториста. Капитан, закрывая руками голову, убежал в рубку и Пашка услышал, как хлопнула дверь. С лодок полетели «кошки», и две дюжины негров, ругаясь по-своему, сноровисто залезли на борт.
Пашка шустро втянулся в кубрик и закрыл дверь. В иллюминатор было видно, как полуголая орда потрошит рундучки, вскрывает контейнер, как кто-то протащил мимо собранный им недавно лодочный мотор. А двое самых озлобленных уже забивали ногами раненого Андрея.
— «Так!» — знакомый голос в голове перекрыл шум на палубе. В этот раз собеседник был краток и деловит:
— «Слушай и выполняй! Без геройств! Понял?»
Пашка кивнул, не успев даже подумать, увидит ли призрак кивок. Тот, тем не менее, понял.
— «На секунду выгляни в иллюминатор и пригнись!»
Матрос подчинился. А голос продолжил:
— «Без инициатив! Сейчас быстро бьешь со всей дури по двери, выскакиваешь, толкаешь негра! Потом — швыряешь Андрея в кубрик и запираешь дверь! Не тащишь, а именно швыряешь!На все у тебя только три секунды! Усек?»
— Да, но…
— «Пошел!!!»
Распахнувшаяся дверь ударила пирата, державшего в руках автомат. Оружие у его товарища висело за спиной, и тот успел только что-то проблеять, когда Пашка оттолкнул его от Андрея. Дальше — ухватить раненого за ремень и швырнуть в кубрик! Моторист весил почти центнер, и парень услышал, как от рывка хрустнули все суставы сразу. И Пашка, чуть замешкавшись, уже видел, как разгибается первый пират, как достает грязный «калаш» его напарник, и еще некоторые уже поворачивают головы на шум… Дверной замок успел щелкнуть прежде, чем дверь вздрогнула от удара. Воздух треснул очередью, и в стене появилось два пулевых отверстия.
-» Не опасно! — сказал голос — пули не стальные. те, что пробьют, убойной силы уже не сохранят!»
Ночь накалялась. Озлобленные сопротивлением и скудной добычей пираты лаялись меж собой, и тон их беседы все больше повышался. Стонал, не приходя в сознание, Андрей. Пашка выглянул в иллюминатор. Среди толпы оборванных негров (на одном уже сидел капитанский китель Федора Игнатьевича) выделялся здоровяк, который указывал товарищам на канистры и в чем-то убеждал.
— Подожгут… — у Пашки пересохло горло.
-«Дело дрянь.» — печально согласился голос в голове.
— Я это… Не боюсь смерти… Ты оттуда же… Значит не все закончится. Только гореть не хочу — больно это…
Голос молчал. Пашка решил уже, что шоковая встряска от происходящего запоздало вылечила шизофрению. Но тот появился снова, и был очень тихим.
— «Сейчас все хорошо будет. Ты, главное, не пугайся. Ладно?»
И исчез, прежде чем парень успел спросить — чем еще его может напугать эта ночь?
Туман в прибрежных водах Сомали — явление нередкое. Он мешал потрошить суда, но знавшие воды пираты, в целом, его большой помехой не считали. И появившаяся в воздухе взвесь никого не напугала — просто чуть сложнее до берега добираться будет. Только молодой внук деревенского колдуна замер на ходу, к чему-то принюхиваясь. А потом, закинув автомат за спину, скользнул с борта в одну из лодок.
— Эй! Ты испугался воды в воздухе? — окликнул его вожак.
— Не хочу потом вымаливать искупление, — буркнул беглец и завел мотор.
— Должен будешь мне новую лодку! — крикнул ему вслед главарь и кивнул другим — Нам больше достанется!
А туман, между тем, стал совсем густым и непривычно морозным. Где-то вдали загалдела испуганная стая чаек. Люди заторопились, стараясь догрузить добычу, чтобы потом, запалив перегрузчик, уйти невидимыми. С носа раздался крик:
— Тревога!
Пираты разом повернули головы. Серо-синеватая хмарь почтительно расползалась в стороны — от волн до луны. Нечто огромное уверенно шло через туман, и впереди его, низким предупреждающим рыком летел гул работающих паровых котлов.
Вожак собрался отдать команду прятаться, в надежде потом продолжить грабеж, но не успел.
Пашка увидел в иллюминатор, как, разом сбросив хмарный плащ, из темноты вышел огромный корабль. Жесткий, прямой и изящный, как старинный рыцарский меч. И, хотя ни одно из его орудий не было направлено на их судно, пираты вразнобой заголосили и посыпались в лодки. Кряхтя и кашляя заводились моторы. А огромный линкор все наступал, проходя малым ходом почти вплотную к низкому борту перегрузчика.
Пираты устремились через туман в сторону берега. Завтра лишь одна лодка из трех оставшихся благополучно дойдет до земли. Прочие перевернутся стараниями испуганных рулевых.
А линкор, не сбавил и не увеличил ход. Выйдя из ночного тумана, он, не меняя курса, уходил обратно в серую пелену. Мимо Пашки величественно проплывали орудия, спасательные шлюпки, краны, два ряда бортовых иллюминаторов… А у самого борта стоял пожилой капитан с резкими чертами усталого лица и смешными ушами. Увидев Пашку, он виновато улыбнулся и отвел взгляд. Какой-то внутренний толчок развернул голову матроса по направлению к гроту. Там на топе тяжело шевелился отсыревший и линялый флаг со свастикой.
«Ты, главное, не пугайся. Ладно?» — вспомнил Пашка.
Горло сжал спазм, а мысли и чувства заскакали внутри испуганными блохами.
Туман уже смыкался за кормой уходящего корабля.
— Я же говорил! — проскрипел высунувшийся Мозголюб — я же говорил, что фашисты перебрались на базу в Антарктиде! Вот!
— «Прости, малыш… — голос в голове был слаб и едва различим — наверное, я должен был сказать раньше… Не хотел пугать… Мы все давно уже не… Впрочем, не важно…»

Капитан остановился в трех шагах от чужака. Спокойное достоинство офицера чуть портила необходимость держаться за трос ограждения. Иной же, напротив, отпустил леер и развернулся полностью, совершенно невероятно удерживая равновесие при штормовой качке. Кошмарный оскал стал еще шире. А затем произошло чудо — Иной чуть заметно склонил голову в приветствии. Сердце капитана замерло на долгую секунду, чтобы потом заколотиться втрое быстрее. Горло сперло судорогой.
— Ис…купление? — едва прохрипел Эрнст.
Чужак уже отчетливо кивнул и довольно расхохотался, заглушая рев волны…

Постскриптум.
…Андрей шел на поправку в родном Ярославле. Все грозился приехать к Пашке в Питер и закатить грандиозного морского «гуляя». Федька-мозголюб связался со сталкерами. Благодаря истории о морской встрече быстро завоевал у них авторитет, и теперь активно инстаграмил результаты своих поползновений по заброшенным бункерам. Кэп с рулевым набрали новых дураков в команду и все еще болтались на своем корыте где-то по морям. А Пашка… Пашка просто жил, а жизнь проходила как-то мимо сознания. Не хватало «голоса» — его советов, рассуждений, редкого юмора и постоянного участия. Еще давило странное чувство вины. «Это занимает столько сил, что большинство из нас почти сразу гибнет…» — вспоминал он последний спокойный разговор. Это так невозможно и смешно — быть человеком, который добил карманный линкор 3-го рейха. Потом истерика проходила и становилось стыдно.
— «Ты не против?» — услышал он однажды, и, не поверив, завертел головой, боясь, что дошел до настоящего сумасшествия.


Ад — это не огонь. Ад — это вода. Линкор давно пуст, и лишь морские боги ведают, каким образом он живет и слушается команд Эрнста. Бесконечный шторм, иссиня-черное небо, бугры волн до горизонта. Изо дня в день — борьба. Корабль снова прокладывает курс через бурю. Одежда иногда просыхает. Еда бывает горячей и имеет вкус. И эти мелкие радости делают жизнь сносной. Даже приятной. А буря и безлюдие корабля даже нравятся Эрнсту. Кажется, теперь он начал понимать Иных. Тех самых ангелов и карателей, которым жизнь в аду кажется вполне сносной.Быть может, и путь Эрнста не зациклен на вечном штормовом походе.
— Помнишь, ты спрашивал про искупление, а я не знал, что ответить? Теперь я знаю. Тогда наша команда заслужила его. Поступок, жертва… А еще — намерение. Этим мы доказали, что изменились, и что заслуживаем теперь иной участи. Знаешь, искупление — это выбор. И каждый сделал свой — блаженство, перерождение, вечный покой…
— «А ты?»
— «А я решил остаться с тобой.»

Эрнст зафиксировал штурвал так, чтобы линкор резал волны, не переходя на бортовую качку, а сам мысленно обратился к подопечному:
— Теперь мы снова займемся мореходной астрономией. Насколько время в точке 1715Е отличается от времени Гринвичского меридиана?
И, услышав страдальческий стон Пашки, искренне рассмеялся.

Автор — Скрытимир Волк

[url=https://fabulae.ru/prose_b.php?id=97019]Источник[/url]
0

Мужики

Starling

не в сети давно

Это случилось чуть больше года назад. Шеф не позвонил, как обычно — «зайди», а зашёл сам. Сел напротив, в гостевое кресло, и без предисловий:
— Один из наших заводов последние несколько месяцев здорово сбоит. Я хочу, чтобы ты съездил, разобрался, наладил, в общем, как ты умеешь. Они работают на большой регион, суммы проходят серьёзные, а отдача не та. Да и партнёры, я чувствую, недовольны. У тебя сейчас как с работой?

— Да с работой в наше время география не существенна, было бы GSM покрытие, — ехать, конечно, не хотелось, — Вы считаете, что Степанович со своей командой не справится?
Степанович у нас возглавлял группу внутреннего аудита. Крепкий старикан – из породы «такие всех нас переживут», — воспитанный ОБХСС и закалённый Народным Контролем. И ребят к себе в группу набирал соответственно.

— Да нет. Они там были зимой. Отчёт я тебе дам. Деньги там, конечно, воруют. Но там проблемы не столько с финансами, сколько в управлении. Пять лет работают, большие заказы, заказчик сам идёт, расслабились, разленились, надо встряхнуть. Тебе не впервой.
— Веселенькое дельце, — энтузиазма не было, — Там человек триста? На месяц, не меньше.
— Около четырёхсот, — шеф поднялся и направился к двери, — Возьми с собой кого ни будь у Степановича.

Через два дня я с двумя нашими аудиторами и с результатами предыдущей проверки, на моём «бобике» выдвинулись на место. Самолётом не захотел. Всё равно больше трёхсот вёрст от аэропорта, да и дальние автопробеги я не совершал уже лет пять. Закис совсем. Около тысячи вёрст с перерывом на таможню — и навигатор привёл по нужному адресу в одном небольшом областном центре в соседней стране.

Ворота открыты. Когда въехал на территорию предприятия – охранник у ворот встретил меня спиной, разговаривая по мобильному. Директор – Олег Николаевич — невысокого роста, лысоват, в дорогом костюме. Что-то очень плоское золотится в глубине манжета. Рыхлая, потная ладошка. Слишком суетлив и услужлив. «Да, всё как вы просили, две квартиры недалеко друг от друга, всё в вашем распоряжении. Ключи, адреса. Конечно, представлю коллективу. Уже даны распоряжения во всём содействовать. Безусловно, любые документы. Уже освободили два кабинета. На вечер заказана баня, ресторан. Как же с дороги то? Ну, по результатам, так по результатам. Какие-то конкретные вопросы к нам? Всё понимаю. Я отменил все поездки и всё время в вашем распоряжении. Я проведу до машины».

Я отвёз своих ребят и поехал к себе. И правда недалеко. Здесь всё недалеко. По дороге купил поесть и пиво. Чешская пятиэтажка буквой «П». Втиснул «бобик» между чьим-то «Гольфом» и бельевым столбом. Почему-то заметил, что, двигаясь задним ходом, я уже давно не поворачиваюсь в пол оборота, обнимая спинку пассажирского сиденья, а полагаюсь на зеркала и камеру заднего вида. Да, закис. Угловой подъезд, четвёртый этаж. Приличная трёхкомнатная квартира. Небольшая прихожая, налево кухня. Прямо – гостиная, направо, по коридору, спальня, детская и удобства. Всё чисто, достаточно уютно, Бытовая техника присутствует. Постель – новая. Зачёт.

Разобрал саквояж, душ, нарезал всего по чуть-чуть. Открыл пиво, открыл леп-топ, принял почту. Немного посмотрел в телевизор и спать.
Уже почти уснул, и вдруг: «топ–топ–топ-топ». Ребёнок пробежал из детской в кухню. Босиком по линолеуму. Ух ты. Встал, зажёг свет. Зажёг свет в кухне. Никого. Всё на месте. Заглянул в шкафы, в холодильник – нет никого. Приснилось? Да нет, слышал ведь уже когда проснулся. Окно закрыто. Баран, какое окно – четвёртый этаж! Вдруг:
— Хи-хи!
Это из спальни. Хорошие игрушки. Точно ребёнок. Откуда? Пошёл в спальню. Зажёг свет и там. Проверил шкаф, заглянул под кровать — нет никого. Балкон закрыт изнутри. И опять «топ-топ-топ-топ». Из кухни в детскую. Ладно, в детской ещё не был. Включил свет. Здесь даже спрятаться негде. Одна небольшая кровать до пола и книжные полки.

«Топ-топ-топ-топ». Это из спальни на кухню. Включил свет еще и в коридоре. Стою в трусах посреди ярко освещённой квартиры в час ночи.
— Дружище, — уже не выдержал, — Выходи, хорош играться!
— Хи-хи, — За спиной в детской.
Значит, достаточно взрослый, речь понимает.
«Топ-топ-топ-топ» — Опять за спиной. Из кухни в мою комнату. И опять никого.
Я убеждённый материалист. Во всю эту чепуху не верю. Но мурашки пробежали. Затем ещё раз пробежали.

Так. Один знакомый любил повторять: «Даже если вас съели, у вас как минимум два выхода». Есть два варианта. Либо я сплю, либо это шизофрения. Пошёл к холодильнику, налил воды в стакан, выпил. Пошарил рукой в морозилке – холодно. Открыл воду, намочил руку и вытер лицо. Нет, не сплю. Это плохо.
«Топ-топ-топ-топ». Опять за спиной. Из гостиной в детскую. Проклятье! Неужели я сошёл с ума? Боже, как жалко. Так! Спокойно! Проанализируем. За всё время перемещений ключевой точкой был пятачок между гостиной, кухней и прихожей (в это время какая то возня в детской и кряхтенье), здесь пересекались все маршруты. Следовательно, оставаясь здесь, я обязательно увижу этого парня (почему именно парня?)
— Дружок, — сказал я негромко, — ты продолжай прятаться, а когда захочешь поиграть, я тебя здесь подожду.
— Хи-хи, — это из детской. Всё он понимает.
Я сел на пол в углу между гостиной и кухней, облокотился на стену, вытянул ноги, перекрыв доступ на кухню, и стал ждать.
Из детской раздавалось кряхтенье, какое то глухое бормотанье и сосредоточенное сопенье. Но уже никто никуда не бегал.
Так я и проснулся утром – на полу у входа в кухню. «Нифига себе ночка!»

Душ, завтрак. Выкатил «бобик», забрал своих и поехал знакомиться с коллективом.
Уже во второй половине дня понял – мой шеф был не только прав, но и недооценивал масштабы происходящего. Коллективчик тот ещё! Всё провоняло дрязгами и стукачеством. На первое место ставилась подковёрная возня, а только потом – работа. Все всерьёз спешили прогнуться перед директором, обгадить коллегу, а о заказах, поставках, производстве говорили вскользь. Это не интересно. Это отвлекает. Штат непомерно раздут родственниками, знакомыми и родственниками знакомых. Во мне народ увидел «Самого Главного» и вся эта грязь полилась на меня селевым потоком. К концу дня я понял, что месяца может не хватить.

Нет, конечно же, не всё так плохо. Были абсолютно нормальные люди, со здравым видением, с адекватным восприятием. С такими говорили о работе достаточно конструктивно. Но опять же. В чём минус порядочного человека. Не станет он говорить, из–за кого конкретно получилось так и так, или происходит так, а не иначе.
Незаметно подошёл конец рабочего дня, и вспомнилась прошедшая ночь. Сейчас это казалось сном. Может, это и правда был сон? Ладно, там посмотрим. Лягу сегодня пораньше.
Сказано – сделано. Отвёз своих в центр города — решили прогуляться — а сам, через магазин, поехал домой. Разложил продукты, переоделся, взял пиво и стал вникать в прошлый отчёт своих аудиторов.

Да. Деньги уводили. Но сначала хотя бы пытались всё это дело вуалировать, а последний год просто нагло. Видимо, лесть даёт своё, и директор правда почувствовал себя всемогущим. Но суммы меньше, чем я ожидал. Ладно, об этом позже.
И только я подумал про сон — «топ-топ-топ-топ» — из детской в кухню.
Сразу стало тоскливо и захотелось водки.
Вообще-то, я водку пью крайне редко. Для этого должны совпасть слишком много факторов, как то: свободное время, хорошая компания, соответствующая закуска, и, главное – настроение. Но, наверное, кому-то знакомо чувство, когда хочется залпом полстакана.
Пока одевался – пробегали два раза. Даже не поворачивался. Взял «бобик» и покатил в сторону работы. По дороге, под мостом, был замечен ресторан с грузинским названием. Жареное мясо – это всегда хорошо. И водка должна там быть.

Ресторан оказался очень приличный, стилизованный. Персонал явно набирали не с улицы. Высокий уровень. Отдал мэтру ключи от «бобика» и попросил через час – полтора меня отвезти, назвал адрес. Сделал заказ. Через пару минут вышел шеф повар, поинтересоваться, как лучше приготовить. Еда была действительно достойная, водка в меру холодная, поэтому напился я быстро, был доставлен по названному адресу, как лёг спать – не помню.
Утром, стоя под душем, подумал, что это не выход. Уходить от проблем не в моих правилах. Проблема есть, её надо решить. Можно каждый день напиваться, можно съехать отсюда, но это не решение. Как-то же здесь жили. Вид у квартиры достаточно жилой. Да, наверно в эту сторону и надо двигаться. Ключи от «бобика» нашёл на полочке у зеркала.

Через полчаса в кабинете директора:
— Олег Николаевич, кто занимался съёмом моей квартиры? Нет, все в порядке, попросите его зайти ко мне.
— Через какое агентство? Номер телефона сохранился? С кем в агентстве вы контактировали?
— Андрея Сергеевича попросите. Добрый день. Я бы хотел с вами встретиться. По поводу съёма жилья. Благодарю вас.
Через двадцать минут помятый дядька с красными прожилками на носу:
— Мы не даём контакты наших клиентов, если у вас есть вопросы — решайте с агентством.
«Как же, мой красноносый друг, меня в своё время добрых три месяца учили, как правильно общаться с такими, как ты».
Выяснил вскоре: Лидия Фёдоровна. Дочка в другом областном центре за четыреста вёрст. Родился ребёнок. Дочка работает в банке, взяла месяц отпуска плюс две недели за свой счёт. На больше не отпускают. Или увольняйся. Попросила маму приехать, а тем временем сдавать мамину квартиру. Всё-таки тоже доход.
Горел бы тот банк!
Не дурак придумал мобильный телефон.

— Лидия Фёдоровна? Добрый день. Удобно вам говорить? Меня зовут Юрий Владимирович. Я снимаю вашу квартиру.
И вдруг сразу мне в лоб вопрос:
— Вы, наверное, по поводу «мужиков»? Я думала, они обиделись и ушли. Я как сказала им, что уезжаю, они пропали. Месяц не слышала, до самого отъезда. Я так плакала…
Вот так всё просто. Оказывается, их трое или четверо, зла никакого не делают. Иногда шалят, но всегда беззлобно. Очень любят всякие сладости, молоко. Нет, никогда не видела. Как дом сдали – так и живут, лет двадцать, как. Ой, боже, Светочка проснулась…

И снова на работу. Очередной сотрудник:
— Вячеслав Михайлович, с марта прошлого года стали появляться временные разрывы между датой подачи заявки заказчиком и датой отправки на производство или в КБ. Сначала день – два, затем больше, и к октябрю разрыв достигает месяца. Чем вы это можете объяснить?
Раскрасневшийся полноватый мужичёк, за сорок, видно в не первый раз одетой рубашке и джинсах.
— Это всё, Юрий Владимирович, началось, когда Людка из кадров привела племянницу своей подруги, сама делать ничего не умеет, только командует. А бабы в отделе – никто не работает. Целыми днями кофе пьют, а сказать никому ничего нельзя — директор взял…
— Вячеслав Михайлович, я вас попрошу ответ на этот и на другие мои вопросы подробно написать. Кроме того, отдельно опишите мне ваши должностные обязанности, как вы их понимаете. Завтра к восьми утра мне отдадите.
— Так уже пол пятого, когда ж я успею? Может послезавтра?
— Вячеслав Михайлович, вы хотите здесь работать послезавтра? Тогда потрудитесь сделать это до завтра.
Боже мой, и это начальник отдела!

Ладно. Скоро вечер. Сладости. Что за сладости? Конфеты? Печенье? Торт? Где наша Лидия Фёдоровна?
С Лидией Фёдоровной нет связи. Будем думать сами. Конфеты – шоколадные или карамель? Может, взять в коробке, а то будут шелестеть фантиками всю ночь?
Стоп! Секундочку! Мне тридцать восемь лет. У меня два высших образования, не считая бизнес академии и всяческих тренингов! У меня в подчинении более трёх тысяч человек! И чем я занимаюсь? Составляю меню для домового? А что ты предлагаешь? Ну, хорошо. Проблема есть? Есть! Решений два – мир и война. Если война – опять же два финала. Либо они уходят из дома, либо ухожу я. Как их выжить? Позвать попа или колдуна? А если не выгоню? Только разозлю? Может, они не такие безобидные? Тогда придется съезжать. Так это можно сделать и сейчас. А если выгоню? Они здесь живут двадцать лет, а я два дня как приехал, и через месяц – два уеду. Нет, надо мириться.
Заткнулся? Сиди и сочиняй меню.

Лады. Конфет возьмём всех по чуть-чуть. Печенья и пряников тоже. Молоко. Наверняка из супермаркета пить не будут. Там от молока только цвет. В бухгалтерии тётки должны знать. Какой у них внутренний номер? Ага.
— Елена Александровна, — главбух меня уже узнаёт по голосу, — подскажите, где я сейчас смогу купить молока? Нет хорошего молока для ребёнка. Поинтересуйтесь, пожалуйста.
Нашлась одна женщина, у которой есть номер мобильного телефона молочницы с рынка, у которой она по выходным берёт молоко и яйца. Зовут Лариса.
Дальше очень просто. Три литра вечернего молока и три десятка яиц забираю через час в двадцати километрах от города. «Конечно, банку верну. Завтра или послезавтра я снова заеду». Приятная женщина Лариса. Теперь в супермаркет за сладким. Хоть и по чуть-чуть, но пакет получился внушительный. Взял на всякий случай разной сладкой воды, просто воды и маленький торт.

Придя домой, с порога объявил:
— Мужики! Это всё вам. Будем жить дружно. Я сейчас разложу на кухне, — поставил пакет на стол и начал доставать оттуда пакетики,- и разложу по тарелкам. Сам буду в гостиной. Утром сам всё уберу.
Достал четыре стакана, разлил молоко. Выставил сладкую воду, сорвал пластиковые крышки. Открыл и порезал торт. Места на столе едва хватило. Отошёл и окинул взором сервировку. Блин! Детский день рождения! Пододвинул табуретки.
— Вы мне дадите выспаться, а я вас буду угощать. Если что особенно понравится, отложите на столик у плиты. Я буду знать, что взять в следующий раз.
Взял пиво, местной сырокопченой колбасы (вкусная, зараза, давно такой не ел), вынул пивной стакан из морозилки, леп-топ под мышку и закрыл за собой дверь в гостиную. Разложил всё на журнальном столике у дивана и сделал погромче телевизор. Но всё равно, когда минут через двадцать на кухне началась возня, я услышал.

Через час захотелось в туалет. Проклятье, мог бы предусмотреть.
Подошёл к двери. Возня тут же смолкла.
— Мужики! Я в туалет! Смотреть не буду!
Тишина.
Тихонько открыв дверь, демонстративно отвернувшись от кухни, пошёл по своим делам. Обратно шёл, уставившись в пол. Закрыл дверь, допил пиво и лёг спать. Свет на кухне остался гореть.
Пролежал минут пятнадцать – тишина. Вот и чудесно.
Утром ожидаемого хаоса на кухне я не обнаружил. Свет не горел. Практически всё было на месте, лишь на некоторых тарелках пряников уменьшилось заметно. Молоко тоже пили не сильно. Воду и напитки не тронули. Фантиков и крошек нигде не было. На столе у плиты лежали квадратная «ириска», цилиндрическая «коровка» и горбатый пряник с пятнистой спинкой. Как мило. Совсем не балованный народ.

Итак! Контакт налажен, меню на вечер определено, можно заняться делом.
Этот день посвятил производству. Здесь всё было неожиданно очень пристойно. Главный инженер, Иван Васильевич (почему-то сразу вспомнилось: «жил – был царь Иван Грозный, которого за свирепый нрав прозвали «Васильевич»), явно за шестьдесят, в советском ещё сером костюме, молчаливый и спокойный. Народу неожиданно немного, как для таких площадей (зарплаты не поднимали с самого начала, поперву было не плохо, ну а сейчас, что это за деньги?), но везде чисто, процесс отлажен, учёт двусторонний, контролем качества, да и качеством остался доволен. Есть, конечно, нюансы, но это лечение амбулаторное. Хирург здесь не нужен.

— Иван Васильевич, вы кабинет себе сами в цех перенесли?
— «Коммерческого» когда Николаевич взял на работу, мне предложил перебраться. Кабинетов на всех не хватает.
— Вот вы к «охране труда» и переехали?
— Ну, — улыбается,- была еще проходная.
Ещё чуть больше часа общался с начальниками цехов и мастерами. После зашёл к конструкторам.
Через три часа:
— Людмила Анатольевна, из нашей с вами беседы я практически ничего не понял. У вас в отделе кадров шесть человек. Вы можете к концу дня мне написать, кто конкретно какие функции выполняет и за что несёт ответственность? Пожалуйста, поимённо. И укажите, пожалуйста, образование и стаж работы ваших сотрудников. Да, всех, включая начальника отдела. Нет, именно к восемнадцати часам. Нет, конечно, вы ничего мне не обязаны. Я тоже знаю законы. Поверьте, для нашего холдинга три месячных оклада не станут препятствием сокращения любого сотрудника. Но ведь можно уволить и по статье, согласитесь? Я бы на вашем месте не стал бы рассчитывать на директора. Всего хорошего.

Надо будет «бобика» на стоянку определить. Дальше будет только хуже. Сожгут ведь. Жалко «бобика». И менять охрану надо срочно.
После ещё одного такого разговора последовал визит директора и довольно резкий наезд в плане не тех методов, не умения работать с людьми. В общем, он не даст мне разрушить дело, которое он создавал столько лет. Боже, во что могут превратить человека «попу лизаторы». Зевс! Видать, здорово его накрутили, если так расхрабрился. Что я мог ему сказать?
— Олег Николаевич. Завтра в девять я назначил вашему «коммерческому», а после этого, в одиннадцать, мы с вами расставим все точки. Вас это устраивает?

Возвращался домой в настроении гадостном. Ребята мои за три дня сразу нарыли такого, что прошлый год оказался финансовым раем для предприятия. Деньги выводились, как перед смертью, совершенно нелепо и безобразно. Нет, не стоит затягивать диагностику. Завтра разберусь с «верхами» и начну резать этот чирей. А что покажет вскрытие, сколько там на самом деле гноя — посмотрим. Позвонил нашему начальнику безопасности. Старый добрый Петрович. Отставной полковник. Десять лет назад мы пришли на фирму практически одновременно. Его чуть хриплый голос сразу поднял настроение:
— Приветствую, Юрий Владимирович! Шеф предупреждал. Что, пора?
— Приветствую, Вячеслав Петрович! Человек десять, если есть – двенадцать.
— Опасаешься бунта?
— Думаю, до этого не дойдёт. Здесь территории два гектара, шесть зданий, плюс круглые сутки. И понаблюдать кое-кого.
-Всё сделаю. Как обычно, на вчера?
— Нет. Завтра, вторая половина дня. Дашь ребятам с собой оригинал приказа о моём назначении временным управляющим, и копии приказа в банки, таможню, в общем, Виталик всё знает. Да, ещё…
— Ну, говори, говори.
— Попроси, пожалуйста, кого-то из ребят взять штук пять тульских пряников, посвежей, с разной начинкой. Здесь не продают.
— Эк, брат, тебя крутануло. Добро! Всё будет!
— Спасибо, Петрович.
— До встречи!

«Бобика» отогнал на стоянку. Восемь минут от дома – не напряг. Благо, дома всё есть, нести ничего не надо. Настроение заметно улучшилось, у «мужиков» тоже всё есть, за молоком поеду завтра. Всё остальное тоже завтра. Сегодня только пять страниц отчёта. Зашёл, включил свет…
Шок!
Сейчас, по прошествии года, мне легко рассуждать на эту тему. Тем более, что ничего уж совсем ужасного я тогда не увидел. Сейчас многие в разговоре говорят «Я в шоке», и это нормально воспринимается. Но многие ли знают, что такое «Шок». Я теперь знаю.

Меня в своё время поболтало немало. Было очень много разного. Девяностые годы я прошёл от начала и до конца по полной. Доводилось бывать и на передовой. Спасибо двум годам, отданным МГ ГОН ПВ КГБ СССР, кто понимает. Скажу лишь, что когда в девяносто четвёртом, меня, пристёгнутого наручником к полудюймовой трубе, отхаживали дубинками два мента, в арендованном мною цеху, возле контрабандой привезенного моего бэушного станка для склейки пакетов, а затем облив моим растворителем мои рулоны с полиэтиленом всё это подожгли, – то даже те события не оставили во мне таких запоминающихся эмоций, как то, о чём я сейчас пишу. Тогда я отделался вывихом плеча, двумя сломанными рёбрами и ожогами (дай Бог здоровья тому сварщику, так халтурно приварившему тот конвектор). Страх точно был. Была злость. Обида была страшная — такая, наверно, бывает только в детстве. Слёзы тоже были. Но даже сейчас, ещё раз переживая тот эпизод в цеху, я не могу вспомнить ничего похожего на силу тех эмоций, которые я испытал в прошлом году, войдя в квартиру на четвертом этаже кирпичной пятиэтажки.

Одновременно с прихожей свет зажёгся в гостиной. На журнальном столике у дивана стояла банка с пивом. Явно только из холодильника, поскольку сразу начала покрываться капельками конденсата. Рядом был мой стакан из морозилки. И тоже на моих глазах запотевал и тут же покрывался инеем. Рядом со стаканом расположилась тарелка с тонко нарезанной сырокопченой колбасой. С характерным звуком включился телевизор и, практически сразу – открылась банка с пивом. Вроде бы ничего особенно страшного. Просто немного необычно.
Но волосы вправду встали дыбом. Рубашка в миг намокла и прилипла к спине. Онемели и руки, и ноги. Перехватило дыхание. Внутри всё похолодело, и холод не уходил. Я продолжал тогда стоять, а глаза заливал липкий пот. Я ничего не мог сделать.

Сколько я так провёл времени – не знаю. Но когда я смог выдохнуть, стакан уже оттаял, и конденсат с него струйками стекал вниз.
— Ну, «мужики» — это сюрприз!
Я смог сделать шаг.
— Хи-хи, — это из спальни. И снова:
— Хи-хи, хи-хи.
Я сделал глубокий вдох. Голова чуть кружилась. В ладонях слегка покалывало. Не разуваясь, прошёл в гостиную. Налил пиво в стакан и жадно выпил большими глотками. Налил и выпил ещё стакан. Из заднего кармана бирюк достал платок. Вытер лоб, шею, виски. Сел на диван. Плеснул в стакан остатки пива и выпил в один глоток. В голове была просто звенящая пустота. Пот лил не переставая. Скорей механически, чем что-то соображая, я направился в ванную. Лишь под холодным душем начал приходить в себя. Выключил воду, только когда понял, что совсем замёрз. Надел халат — и на кухню.
Молока было больше двух литров. Часть разлил по стаканам. Руки дрожали. Пряники и любимые «мужиками» конфеты я не убирал со стола. Конфет, пожалуй, маловато – нужно немного досыпать.

— «Мужики»! – немного подташнивало, зубы пытались сорваться в дробь, — Я дверь в кухню чуть прикрою, чтоб я мог перемещаться по квартире и вас не смущать.
Тишина.
Я взял пиво в холодильнике, прикрыл дверь в кухню, оставив щель сантиметров в двадцать, и весь вечер провёл в попытках разобраться: что же меня так напугало?
«Мужики» возились на кухне, хихикали, глухо бормотали, несколько раз бегали туда – сюда. Однако когда я лёг спать, восстановилась тишина.
Утром встал раньше. Нужно проработать первые результаты аудита. Вчера было не до того. Ребята Степановича не зря едят свой хлеб. Знают точно, где и что искать. Всё чётко и лаконично. Отчёт приятно читать: дата — событие – цифры – выводы. Директор, сволочь та ещё, но с ним, думаю, будет проще. А вот «коммерческий» — личность явно не устойчивая. Без истерик не обойдёмся.

По дороге на работу отзвонился Паша Пархоменко – зам Петровича, бывший инструктор морской пехоты. Огромный, спокойный и надёжный, как пик Коммунизма.
— Мы выдвинулись из аэропорта в вашу сторону.
Прекрасно.
Как и ожидал, конструктивного диалога с «коммерческим» не получилось.
Высокий, чуть больше тридцати. Прямые длинные волосы. Вытянутое худое лицо. Одет в… Мать дорогая! Похоже это Tom Ford! Ух-ты! Быстро прошёл к моему столу, брезгливо протянул мне четыре пальца. Я проигнорировал, жестом пригласив присесть:
— Игорь Григорьевич, через две недели после вашего назначения все основные поставки замкнула на себя одна фирма. Стоимость сырья сразу выросла в полтора – два раза. Учредителями являетесь вы, ваш директор – Олег Николаевич, и его жена, ваша сестра, — лицо его побелело, и пошло красными пятнами от шеи до лба.

— Ещё через неделю появился Торговый Дом, с тем же составом учредителей и тем же директором – братом вашей мамы — взявший на себя всю реализацию. При этом мало того, что продукция на него отгружалась с двух – трёх процентной рентабельностью, этот Торговый Дом успел накопить задолженность, выражающуюся вот этой цифрой. – Я развернул в его сторону лист бумаги у себя на столе. – Прокомментируйте, пожалуйста.
Красные пятна остались только на скулах. Глаза забегали. Явно ошарашен, видно готовился к другому разговору. Но быстро очухался:
— Кто вам сказал?! Кто?! – руки прыгали по столу.
— Это всё есть в бухгалтерии.
— Нет! Про учредителей!

— Игорь Григорьевич, оба этих предприятия ведёт ваш главбух, Елена Александровна. Учредительные документы всех предприятий находятся в одном месте в её кабинете.
— Вы не имели права!
— Игорь Григорьевич, мы отвлеклись. Я просил вас ответить на мой вопрос.
Лицо стало полностью белым. Нижняя губа затряслась. Сейчас начнётся.
Правой рукой он схватил меня за галстук и потянул к себе.
— Ты хочешь всё сломать?! Ты, сука! Всё сломать?!
Очень захотелось дать правой снизу в подбородок. Чтоб только ноги мелькнули. За одно посмотрим на туфли. Боже, о чём я думаю?
Левой рукой взял его правую руку у самого плечевого сустава, и сильно надавил большим пальцем с внутренней стороны руки. Она сразу обмякла и шлёпнулась на стол. Он отскочил на два шага назад, сбив по дороге стул. Губа тряслась, в глазах стояли слёзы. Висевшую плетью правую руку он взял левой на перевес, нежно, как ребёнка.
— Я тебя уничтожу, сука! – вышел из кабинета, нажав на дверную ручку локтем, и захлопнув дверь ногой.

Да. Разговора не получилось. И фамилию туфлей определить не удалось. Директор, судя по всему, должен появиться минут через пятнадцать.
Нет. В одиннадцать, как и договаривались, зашёл Олег Николаевич.
— Добрый день. Я говорил с Игорем. Что вы намерены предпринять.
Руки не подал. Волнуется сильно. Но тон сухой, деловой.
-Олег Николаевич. Всё, что происходит внутри холдинга, есть внутренние дела холдинга. С сегодняшнего дня временным управляющим являюсь я. При выполнении всех моих условий я не дам хода ни одной бумаге.
— Ваши условия? – это был уже совсем другой Олег Николаевич, совсем незнакомый мне человек.
Я изложил. Пять пунктов.
— В течение какого времени должна быть погашена задолженность?
— Сколько вам необходимо?
— Две недели.
— Два дня. И это время вы, ваша семья и Игорь Григорьевич будете под наблюдением.
Вопросительно – недоумённый взгляд. Что? В правду хотел смыться?
— Сумма очень серьёзная, Олег Николаевич.
— Но два дня мало! Сумма правда серьёзная.
Завибрировал мобильный. Паша. Значит у проходной.
— Вы справитесь, Олег Николаевич. Пойдёмте менять охрану.

Дальше пошла текучка. Перетряхнул штатное расписание. Подогнал под него штат. Кто-то увольнялся сам, кто-то пугал судом и прокуратурой. Человек пятьдесят неделю митинговало у горисполкома. Тут же прошло в новостях. Познакомился с мэром. Сошлись на том, что я не буду перерегистрироваться в районе, все налоги по прежнему буду платить здесь. Оплатил оборудование компьютерного класса, который мэр должен подарить какой-то школе на первое сентября.
Директором поставил главного инженера. Замами к нему определил главного технолога – бой бабу, и молодого паренька Юру из сбыта. Соображающий и обучаемый парень. Сносный английский. Свозил его к партнёрам в Европу и в Китай. Личных контактов не заменит ни что. И если в Европе в основном говорили, то в Китае плотно прошлись по трём заводам, в деталях показал Юре технологию (это вам не какая то китайская подделка, это настоящий Китай). Если я в нём не ошибся, через пару лет заберу к себе замом.

«Мужики» мои в тот раз тульские пряники смели в одну ночь. После ещё несколько раз их заказывал через DHL. В доме уже никто никого не стеснялся. Гремели посудой прямо в моём присутствии. При этом всегда поддерживали чистоту. Встречали меня холодным пивом. Где-то нашли старый, совсем лысый мячик для большого тенниса, и играли по вечерам. Сначала просто бросали друг другу, а затем я им устроил кегельбан из пустых пивных банок. Они бросали вдоль коридора из тёмной детской, а я расставлял банки на входе в кухню, и возвращал им мячик. Визг и хохот стоял, скажу я вам! А, когда сбивались все банки — так просто истерика.
На период моих командировок мы выбирали меню посредством пустых пивных крышек. Каждой крышке соответствовал определённый вид напитка или продукта. К тому времени пользовались спросом уже творог, мед, сгущенное молоко, питьевые йогурты, варенье. Какие крышки оставались на утро, такие продукты закупались на время моего отсутствия.

Но пришло время уезжать. За несколько дней я предупредил своих «мужиков».
— «Мужики», поехали со мной! Я живу в очень большом городе. У меня там большая квартира на верхнем этаже высокого дома. Вам там обязательно понравится! А ещё у меня есть красивый деревянный дом в вековом лесу, на берегу очень красивого озера. Рядом в сторожке живёт один усатый дядька. Он хоть и ворчливый, зато очень добрый. Захотите — будете жить там.

Я выставил три крышечки и объявил:
— Первая остаётся, если со мной ехать никто не хочет. Вторая – если кто-то хочет, а кто-то нет. Третья остаётся, если едут все. Определим состав, затем будем подбирать метод транспортировки.
Но не на утро, ни через день, ни к отъезду ни одна крышка не сдвинулась.
Вечером, накануне отъезда, собрав свои вещи, я попытался проститься с «мужиками». Я произнёс прощальную речь, но ответом мне была тишина.
Утром – та же история. Но знаю ведь, слышат. Ну, нет, так нет.

Дорога прошла на одном дыхании. Когда пересёк кольцевую, позвонил домой консьержу. Попросил купить еды, и забить пивом холодильник. Позвонил друзьям, за которыми сильно соскучился. Договорились в девятнадцать у меня поиграть в карты.
Затянувшиеся распасы, не сыгранные мизера, просто трёп, короче, расстались за полночь.
Ещё не коснувшись подушки – я уже куда-то уплывал, сон подхватил и сразу понёс. И так же внезапно исчез.
«Топ-топ-топ-топ». Из столовой в кабинет. И сразу:
— Хи-хи! – из за дивана в холле.
Ком подступил к горлу. Навернулись слёзы. Молча встав, я подошёл к телефону, набрал номер консьержа:
— Доброй ночи. Мне необходимо сейчас свежее деревенское молоко, и штук пять тульских пряников.
Повесил трубку, повернулся и сказал в пустоту тихонько:
— С приездом, «мужики».

P.S. Скажите мне, что это не шизофрения.

 

Автор — Polett
Источник — https://www.yaplakal.com/forum6/topic255150.html#

1

Здание 1090

Starling

не в сети давно

Срочную служил ещё при совке, в Москве, в одном из министерских зданий. Сейчас уже все знают, что подвалы у таких зданий большие и глубокие. Вот и тот, где я служил, был глубокий и очень большой. Туда даже спускались не на лифтах, а на эскалаторе, как в метро. Вход, конечно, по пропускам, двойной контроль.

В конце рабочего дня остаются только дежурные смены. Защитные двери задраиваются, такие двери ядерный удар держат. После этого вообще никто в подвал ни войти, ни выйти из него не может без того чтобы оперативный дежурный не знал. У меня боевой пост был блатной: когда рабочий день кончается, только я и мой «второй номер» на посту оставались. Расположен пост так, что никто незаметно не подберется, поэтому по вечерам мы спокойно занимались своими делами: альбомы клеили, подшивались, чаи гоняли, «качались», всё такое.

В тот вечер всё так и было. Все ушли, мы всё, что положено, сделали, нагрели чаю. Это был вечер пятницы, дежурным по подвалу заступил нормальный капитан, который смены не дёргал, и все надеялись на субботнюю расслабуху. Тут неожиданно объявился майор Рокотов. Позвонил с «нижней», велел, чтобы подняли.

С офицерами-инженерами в подвале вообще были другие отношения, чем в роте. Этим устав был пофигу. Работу свою делаешь, ну и молодец, остальное не колышет. И поболтать «за жизнь» с ними можно было запросто, и попросить чего-нибудь. Так вот, Рокотов был хороший начальник, без нужды не придирался. Были у него, конечно, кой-какие «завихи», но у кого их не бывает. А инженер он действительно был от Бога, это да. Хотелось бы рассказать о нём пару историй, но совсем нельзя.

Ну так вот. Поднялся майор. Гляжу, он в «оперативке», весь перепачканный, уставший и недовольный. Мы чаем его отпоили, расспросили. Майор сказал, что на дальнем узле сломался один механизм. Механизм был довольно несложный, но двое моих сослуживцев-срочников неполадку устранить не смогли. Поэтому сам майор, начальник отделения, пошёл посмотреть, что там такое творится. Однако и он, провозившись почти два часа, не смог понять, почему механизм не работает. Именно поэтому он вернулся поздно, был уставший и недовольный.

Механизм этот был вспомогательным устройством, использовался редко, необходимости срочно его ремонтировать не было. Майор попил чаю, повеселел, переоделся и ушёл домой. Я сам проводил его до выхода из подвала. Мы со «вторым» опять занялись своими делами.

Часа через полтора вдруг позвонил помощник дежурного и спросил, ушёл ли майор Рокотов. Я удивился и сказал, что он ушёл уже почти два часа назад. Помощник хмыкнул и положил трубку. Тогда я не придал никакого значения этому звонку.

Через несколько минут помощник позвонил снова и вновь спросил, уверен ли я, что Рокотов покинул объект. Я несколько напрягся, но опять подтвердил, что лично проводил майора до самого выхода. Помощником был знакомый прапор, и я спросил его, в чём дело. Прапор ответил, что кто-то звонил с дальнего узла, представился майором Рокотовым, попросил подать питание на дальний и положил трубку. На звонки КДП и вызовы ГГС дальний не отвечал.

На КДП видно, откуда идёт вызов, и ошибки быть не может. А дальний, он потому и называется дальним, что топать до него больше километра, просто так туда никто не пойдёт, и тем более никому нет резона звонить оттуда дежурному и представляться майором Рокотовым. Кроме того, выход в ходок, который ведёт на дальний, после окончания рабочего дня перекрывался здоровенным гермозатвором, который открыть без ведома дежурного нельзя.

КДП удивился, но питание на дальний подал. Мало ли, может, сильно занят был человек и до ГГС ему тянуться неохота. Хотя вообще-то это серьёзное нарушение всех правил.

Ещё через полчаса КДП опять стал названивать на дальний, но никто не ответил. КДП решил, что майор закончил свои дела и свалил. Про закрытый затвор они почему-то не вспомнили. Тогда помощник позвонил мне и от меня узнал, что Рокотов уже давно ушёл домой. КДП не стал заморачиваться с нестыковками по времени, наверное, решил, что я чего-то напутал. А раз майор ушёл, дежурный приказал снять питание с дальнего. При этом на дальнем выключается освещение и питание механизмов остаётся только дежурное. Почти сразу же после этого с дальнего позвонил Рокотов, попросил снова питание подать, положил трубку и на вызовы больше не отвечал. Тогда помощник позвонил мне второй раз. Я снова подтвердил, что сам видел, как майор ушёл. Помощник ничего не сказал и отключился. Я ничего не мог понять.

Вообще в подвал было ещё два входа. Но один вообще не для простых людей и его очень редко открывали. Второй в это время был закрыт. Да и вообще пройти в подвал без ведома дежурного нельзя, даже если бы майор захотел вернуться. В роте охраны у меня были знакомые корефаны, я позвонил им в бюро пропусков, и они мне сказали, что пропуск майора Рокотова сдан. Это значит, что в подвале его никак быть не может. При этом корефаны сказали, что буквально за минуту до меня звонил КДП и тоже интересовался, сдан ли пропуск Рокотова.

Я совсем загрузился и стал думать, что всё это может значить. Вообще-то на дальний узел можно было попасть ещё двумя путями. Во-первых, тот километровый ходок заканчивался ещё одним здоровым гермозатвором, но его даже КДП без особых разрешений открывать не мог. Во-вторых, на дальнем был выход из ещё одного нашего подвала. Самое простое было подумать, что кто-то выходит из этого подвала, звонит с телефона на дальнем в КДП и косит под майора Рокотова. Это бы всё объясняло. Но, во-первых, выход из этого дальнего подвала тоже был перекрыт ДЗГ под сигнализацией. Во-вторых, этот выход находился в поле зрения дежурного по дальнему подвалу, и даже если бы кто-то захотел открыть дверь, заклинив концевики, ему бы это не удалось сделать незамеченным. В-третьих, это ведь не шарашкина контора какая-нибудь, и здесь никому в голову не придёт шутить такие шутки с КДП.

Тут позвонил уже сам дежурный. Я уже говорил, что он был нормальный мужик, со срочниками общался запросто. Он, как обычно, грубовато-шутливо поинтересовался, что это за фигня происходит с дальним и Рокотовым. Я сказал, что не врубаюсь, что происходит, и не понимаю, что от меня хотят. Дежурный сказал, что если это шутка, то он её оценил, но нефиг перегибать палку, и вообще, хватит уже. Я опять сказал, что не понимаю, что от меня хотят, и что я и мой второй номер видели, как Рокотов покинул объект больше двух часов назад, и я не знаю, кто звонит с дальнего. Честно сказать, тогда я стал даже подозревать, что КДП меня разыгрывает. Капитан был весельчак ещё тот, но не на смене же.

Тогда капитан сказал, что с дальнего только что звонил майор Рокотов и потребовал выслать к нему меня, и чтобы я взял ремкомплект и набор щупов из его стола. Тут я совсем обалдел. Я сказал, что этого быть не может, потому что я звонил в бюро пропусков и знаю, что пропуск Рокотова сдан. Капитан помолчал, а потом спросил, не считаю ли я, что он на пару с помощником совсем двинулся. Да, я забыл сказать, что у майора был очень своеобразный выговор, и даже по телефону его было трудно с кем-то спутать. Что касается пропуска, то можно было представить, что в конце рабочего дня, когда народ толпой прёт, Рокотов мог вернуться в подвал, уже сдав пропуск, потому что часовые его знали в лицо или просто могли прозевать.

Я сказал дежурному, что это стопроцентно розыгрыш кого-то с дальнего подвала, но капитан ответил, что после второго звонка он попросил тамошнего дежурного проверить, есть ли кто на дальнем, и ему ответили, что никого нет. Капитан сказал, что ему позориться перед другим подразделением неохота, и чтобы я брал ремкомплект, щупы и сходил на дальний посмотреть, что там такое.

Вообще-то я полное право имел отказаться, по инструкции я не имел права отлучаться с поста. Но, как я говорил, с этим капитаном отношения у меня были очень хорошие, мы много раз друг друга выручали. Короче, охреневая, я взял ремкомлект, щупы и пошёл на дальний.

Да, забыл сказать. Ремкоплект — это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов — это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы не нашёл.

Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего-нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей-то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл…

Вообще, по молодости как-то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как-то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать, что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится, чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое-то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую-то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.

Ходок, который вел к дальнему, заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда-то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту, открыта. Это было необычно, так могло быть, только если собирались что-нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где-то дальше. Мне вдруг почему-то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф был открыт, и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.

Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП, находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне, правда, стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал, что это какая-то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.

Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я его не встретил по пути. Я побожился, что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный, и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как-то сразу успокоился: значит, нашелся мой майор. Вышел из-за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта, и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке, и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо, даже сумел разглядеть, как он улыбнулся, когда меня увидел. Ничего необычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде «руки вверх», и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.

До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой-то. Какое-то время я по-настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты, и уцелеть. По-хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.

Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал, сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое-то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все-таки удалось за что-то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки-рабицы. Света в стволе было не очень много, но вполне достаточно, чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит, Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло, и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно, как лампы гудят и кровь в висках стучит.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что-то совсем другое, не знаю, как это описать. Это страх, который не в голове, а где-то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль — бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился, только когда добежал. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному? Не скажешь ведь, что видел, как майор в шахту упал, а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего, тоже страшно, вдруг с майором и правда беда, и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче, решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть, и чтобы он кого-нибудь другого отправил.

Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня, видимо, тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит, как майор в шахту валится. Кое-как прохрипел только «Рокотов», и не могу больше ничего сказать. Прапор-помощник усмехнулся и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора, и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая-то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел и собирается доделать завтра.

Тут я вообще перестал что-нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем-то видел? Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником, на меня глядя, поняли, что чего-то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.

Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой взъерошенный, без пилотки, и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел, как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить-то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай, что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему-то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего-то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче, не выдержали. Вообще-то я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.

Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем-то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую, и чего-то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими-то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы, когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была, как из соседней комнаты. А тут шум какой-то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.

Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда-то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся, что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился, стал упираться. Потому что снять дежурного со смены — это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ущел в роту.

Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только, как я, живой, нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.

Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал, что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.

Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца, который не смог починить механизм на дальнем, и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где-то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств будет содержаться изолированно. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности, и все такое.

Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему-то я и не подумал упираться, а рассказал всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как-то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было, а рассказ какой-то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом — бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое, и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое-то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал, что ни хрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему-то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот что.

С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.

Особенно его поразили две вещи. Во-первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего, был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.

Во-вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе и мне.

Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.

Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе с дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они правда нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки-ноги и разбитый череп явно говорили, что он упал в шахту сверху. Наверху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что-либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все, как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова и, подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из-за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины кто-то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда-то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде «руки вверх», и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.

Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое-как попрощался с прапором и ушёл в роту.

Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.

Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, в общем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.

Я отошёл довольно быстро. Всё-таки молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая-то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом были разные мысли, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по-прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.

Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.

Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбасса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.

И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как-то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятеля набираю, то этот радостный шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего-то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил, как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся? А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?

Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом, и он помер на следующий день.

Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше СМСками.

 

Автор неизвестен

Источник:

https://4stor.ru/histori-for-life/91863-zdanie-1090.html

0

Зачем они сверлят?

Sv. Goranflo

не в сети давно

– Др-р-ррр! Др-р-ррр! У-у-у-уууууу!!!

 

Макс яростно заворочался на диване и завернулся в плед, пытаясь закрыть уши. Нет, уснуть уже не удастся. Десять утра, суббота. Сумасшедший гад наверху опять достал дрель и начал драть людям нервы, как он это делал почти каждое утро уже почти целый месяц. Соседи писали жалобы, даже звонили в милицию… Тщетно! По закону в это время суток можно заниматься ремонтом. Но что это за ремонт такой, который длится месяцами? Да ещё и каждый год, причем в одно и то же время? Максим снимал эту квартиру три года, и каждую весну, в начале мая, чёртов псих с верхнего этажа начинал сверлить… Весеннее обострение?

 

– Др-р-др-др-др-др, вж-ж-ж-ж-ж!!!

 

Чтобы спастись от шума, надо было просто уйти из дома, но противные звуки не давали сосредоточиться, и пока молодой человек хмуро бродил по квартире, пытаясь прийти в себя, пока через силу почистил зубы, пока вскипятил чайник… Хотел закурить – нет зажигалки, пока искал зажигалку – сигарета во рту размокла, пришлось плюнуть. Пока снова искал сигареты… В общем, пока рассеянный Макс безжалостно убивал прекрасное субботнее утро, прошло целых два часа, и звуковая пытка закончилась сама собой.

 

В наступившей тишине Максим блаженно плюхнулся на диван. Может, ещё подремать? Парень зевнул, сладко потянулся… И подскочил от звонка в дверь! Звонок был старый, советский, с противной скрипучей трелью, от которой шёл мороз коже.

 

– Твою ж мать! – прошипел Максим.

 

Тихо ругаясь и на ходу натягивая футболку, парень пошёл в прихожую.

 

– Кто там?!

 

В дверной глазок было видно что-то большое и лохматое.

 

– Соседка снизу! – ответствовал из-за двери мрачный женский голос.

 

Ещё один знаменитый обитатель подъезда. Толстая, неопрятная тётка, на вид лет сорока, с рыжими волосами до плеч, которые она мыла, похоже, раз в месяц. Ходила в прямоугольных очках, придававших лицу враждебно-прищуренное выражение, и в сером шерстяном свитере, одном и том же зимой и летом. Ещё носила на голове красно-белую повязку с вышитыми громовыми колёсами, «как у древних русичей». Порой подрабатывала то ночным сторожем, то дворником, но по большей части сидела дома. Вроде получала какое-то пособие, потому что детдомовская и в психушке лежала. А ещё, как говорила сама «русич», она была журналист, блогер и целитель…

 

Кого и как она целила, Максим понятия не имел, но иногда читал её блог. Не сказать, что там было что-то очень оригинальное… Масоны, проникшие во все правительства, СМИ и университеты. Предки масонов – тамплиеры, придумавшие и до сих пор контролирующие мировую банковскую систему. Сатанисты, контролирующие тех и других… А сатанисты поклоняются инопланетным демонам – ящерам, потомкам динозавров и тёмных Богов – Драконов из Запредельной древности… И все эти нехорошие люди и нелюди объединились во вселенском заговоре, чтобы поработить и уничтожить человечество. Они зомбируют людей через ТВ и интернет, облучают целые страны с невидимых космических станций, отравляют реки и водохранилища психотропными веществами, отупляя и озлобляя целые народы. Устраивают экологические катастрофы и экономические кризисы, развязывают войны… И если они выиграют идеологическую войну, развратят и запугают большинство людей, то смогут победить Мировой разум – общее сознание Земли и всех её обитателей. Тогда с нашей планеты спадёт защитное поле, сотканное за миллиарды лет всеми добрыми делами, мыслями и чувствами всех когда-либо обитавших на ней существ, граница между мирами исчезнет, и вся иномирная нечисть прилетит на летающих тарелках и устроит на Земле величайшую бойню, геноцид и тысячелетний концлагерь для всего живого. На всех континентах построят ступенчатые пирамиды, как в Мексике, на этих пирамидах будут миллионами приносить в жертву людей, так, чтобы стекающая кровь покрывала их с вершины до подножия. Жизненная сила из этой крови будет накапливаться в пирамидах и чёрными безлунными ночами бить из их вершин светящимися потоками в страшное чёрное небо, в ледяную космическую пустоту – питать парящих там демонов, чтобы они стали ещё сильнее и могли захватывать всё новые и новые миры…

 

Конечно, весь этот бред уже есть у тысяч авторов на тысячах сайтов. Но у тётки снизу получалось как-то от души, с надрывом, и писала она складно, а Макс любил ужастики.

 

Несмотря на лютый трэш в блоге, в жизни соседка вела себя довольно тихо, предпочитая вообще лишний раз не выходить из дома. И никогда ничего не сверлила, за что ей от Макса была отдельная благодарность. Вот только весной, в начале мая, на неё нападала какая-то общественная активность… Соседка покидала свое одинокое жилище и бродила по улицам, расклеивала по стенам листовки с ужасами грядущего Апокалипсиса, призывами покаяться и не смотреть телевизор, приставала с разговорами к прохожим. Один раз её избили. Макс тогда отвозил потерпевшую в травмпункт – за машину ещё не расплатился, а салон в кровище, будто хряка колол.

 

Всё это веселье у соседки начиналось стабильно каждую весну, ближе к маю, за пару дней до того, как сосед сверху начинал сверлить. Совпадение? Да нет, просто весеннее обострение, как у всех сумасшедших. Другого объяснения быть не могло.

 

Когда «верхний» брался за дрель, всё внимание «нижней» переключалось на него. Она заявляла на него в милицию и требовала завести на сверлильщика уголовное дело, потому что он «из садистских побуждений пытает жителей дома непрерывными раздражающими звуками». Ещё она писала заявления в ГИБДД, в которых сообщала, что сосед шумит специально, чтобы расшатать людям нервы, ослабить внимательность и спровоцировать как можно больше аварий, потому что в подъезде проживает много автомобилистов, а сосед – вражеский диверсант или маньяк, который хочет любым путём погубить как можно больше народу. В ФСБ, по её собственным словам, она тоже писала – звуковую пытку использовали наши враги в фильме «Ошибка резидента», и значит, разведчиков такие случаи должны особенно интересовать. Не получая ответа от разведчиков и органов правопорядка, толстуха ломилась во все квартиры подъезда с требованием подать коллективный иск о выселении сверлильщика. Конечно, этого мужика все недолюбливали, но дело было проигрышное, объединяться под знаменем сумасшедшей никто не хотел, и её посылали. При этом к самому сверлильщику соседка снизу близко подходить боялась, предпочитая донимать всех остальных жителей подъезда и спецслужбы…

 

Вот чего она сейчас пришла? Открывать дверь Максу не хотелось – только «верхний» с дрелью баловаться перестал, так ещё теперь «нижняя» часовую лекцию про мировое зло и происки империализма зарядит. Или про злого «верхнего»… Весеннее обострение, точно весеннее обострение, у обоих!

 

– Максим, откройте. Нужна помощь!

 

Голос звучал тоскливо. Может, ей опять врезали?..

 

– Эх… Ну что ещё? – проворчал Макс, открывая защёлку… И полетел на пол от мощного толчка дверью. Соседка быстро шагнула в квартиру и захлопнула дверь за собой.

 

– Ах ты ж… – прошипел, вскакивая, разъярённый Макс… И замер, раскрыв рот, уткнувшись взглядом в дуло большого чёрного пистолета ТТ, который шизофреничка снизу навела ему точно между глаз…

 

Соседка приложила толстый палец к губам. Лицо у неё было злое и решительное, а рука с пистолетом не дрожала, и Максим предпочёл пока подчиниться и не поднимать шум. Всё равно никто не услышит – весна, суббота, вся лестничная клетка по дачам.

 

– Не бойтесь! – сквозь зубы проворчала соседка, – я не хочу причинять вам вред. Это, – она качнула стволом, – чтобы вы меня выслушали. Меня никто не слушает. Надоело.

 

Максим кивнул. Пусть расслабится, подойдёт поближе…

 

– Отойдите подальше! – прикрикнула соседка, словно прочитав его мысли. – Держите руки, чтобы я их видела. Пройдёмте в комнату. Идите лицом ко мне. Соблюдайте дистанцию!

 

«Какой конвоир нашёлся! – злобно думал Макс, пятясь с поднятыми руками. – Вот тебе и тихая сумасшедшая…»

 

– Встаньте к стене! – приказала соседка и быстро прошла к столу с ноутбуком. Не спуская глаз с пленника и не опуская руку с пистолетом, вжикнула молнией и достала из поясной сумки диск – DVD в квадратном футляре. Продолжая держать Макса на мушке, одной рукой вынула диск и заправила в дисковод.

 

– Вот, специально записала, – бурчала сумасшедшая. – Чтобы вы поняли… Ага, нашла! Слушайте внимательно! –  соседка развернула ноутбук экраном к Максу.

 

Загрохотала грозная музыка, зашевелились хвосты, заколыхались гребни, ощерились клыкастые пасти и полетели крылатые твари. «Прогулки с динозаврами!» – возвестил голос Николая Дроздова[1]. Макс вспомнил, как в детстве смотрел этот сериал от Би-би-си в озвучке всенародно любимого знатока зверей и гадов по дедову чёрно-белому телеку. Вот бы что пересмотреть! Жаль, что второй просмотр в жизни начинался при таких уродских обстоятельствах…

 

– Минутку! – пробормотала соседка и начала скипать видео. – Вот, здесь!

 

На экране возникли два зелёных динозавра с длинными шипастыми шеями. Один издавал звуки, похожие на трубение слонов.

 

И вот наша самка приближается к самцу, – заговорил Дроздов, – она отвечает на его призывы, сперва громко топая ногами, а затем издавая низкочастотные брачные крики. Самец улавливает эти сигналы по вибрациям, исходящим от земли, и приближается к ней…

 

Соседка остановила видео.

 

– Ну как? Теперь поняли?

 

– Что понял? – спросил Макс, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Нельзя показывать свой страх перед животными и сумасшедшими…

 

– Если не поняли, вот вам ещё видео, – защёлкала мышью соседка.

 

Пошёл другой фильм. Лежащий в воде крокодил задрал морду и хвост, надулся. Его спина задрожала, быстро задёргалась, расплёскивая брызги во все стороны. При этом крокодил ещё издавал утробные звуки, похожие на рычание, мурчание, и бурчание в животе.

 

– Вибрация мышц разносит звуковые волны по всему болоту, – сообщил незнакомый голос за кадром[2]. – Они настолько сильны, что по воде пляшет рябь. Его рёв опускается до столь низких частот, что человеческое ухо не в силах их уловить. Но эти инфразвуковые призывы обладают удивительной способностью разноситься под водой в четыре раза быстрее и дальше. Лишь специальная низкочастотная запись позволяет нам узнать, что же слышит самка аллигатора.

 

На экране появилась лежащая на дне среди водорослей крокодилица с умильным выражением на морде.

 

– Она находит его любовный рокот неотразимым…

 

Крокодилица сорвалась с места и быстро поплыла. Вскоре она была уже рядом с крокодилом.

 

– Призыв может раздаваться с другого конца болота, но она легко настраивается на его частоту. А вскоре начинается более интимный разговор…

 

Соседка закрыла видео.

 

– Теперь вам всё ясно, Максим? – спросила она, снова одной рукой извлекая свой диск и возвращая его в футляр.

 

– Что вы имеете в виду?

 

Соседка досадливо фыркнула.

 

– Рептилии привлекают партнёра для размножения вибрацией и особыми низкими звуками. И наш подъездный сверлила издаёт своей дрелью вибрации и низкие звуки! У рептилий есть определённый сезон для размножения. И этот гад сверлит только весной! А о том, что разумные человекообразные рептилии живут среди нас, вы давно знаете из моего блога!

 

«И не только из твоего…» – подумал Максим, но предпочёл этого не озвучивать.

 

– Но если он – крокодил, – продолжил Макс тянуть время, – то значит, он сам должен уметь вибрировать? Зачем ему дрель?

 

– Не крокодил, а рептилоид! Разумная человекоподобная рептилия из космоса. Или из другого измерения… Или с другой планеты в другом измерении… А дрель ему – для усиления, – тонким голосом, словно тупому ребёнку, пропела соседка. – Человек изобрёл громкоговоритель, чтобы кричать дальше и громче, чем позволяют его голосовые связки? Вот и эти черти пользуются технологиями, чтобы жужжать дальше и громче. Наверное, у них есть какой-то особый ритм…

 

– Но ведь столько народу сверлит… – начал Максим.

 

– Именно! – прервала его соседка. – Они повсюду! Почитайте интернет! Хоть один сайт с мемами и байками есть без этого самого «соседа с дрелью»? Есть хоть один юридический сайт, где люди не спрашивают, как утихомирить сверлильщиков? В каждом городе, на каждой улице, почти в каждом доме есть какой-то тип, который постоянно сверлит. И люди не понимают, зачем. Ведь ремонты так часто и так долго не делаются! А вот мы теперь знаем, зачем!

 

Соседка говорила всё громче, постепенно заводясь.

 

– Что?! – ткнула она в Макса пистолетом, – всё ещё не веришь?!

 

– Верю, верю… – примирительно поднял руки Макс. Становилось всё опаснее.

 

– Раз веришь, то пойдём!

 

– Куда?

 

– Наверх! – топнула соседка ногой. – К нему! Будешь свидетелем! Заставлю его при тебе во всём признаться и настоящее обличье принять, а ты заснимешь! Камера хорошая есть?

 

– На телефоне только…

 

– Плохо! Но ничего, у нас как доказательство ещё останется его труп!

 

– Труп? – выпучил глаза Максим. Всё становилось слишком серьёзно… – Зачем? Если он ящером обернётся, давайте его ментам сдадим!

 

– Я ментам уже достаточно писала, – отрезала соседка, – они всегда только смеются. Похоже, менты с ним заодно. Это враг, Максим! Страшный и могучий! Рептилоиды – быстрые, сильные, умеют колдовать и гипнотизировать. Живьём мы такого гада не доведём ни до ментов, ни до телевидения. Дашь ему хоть один шанс – и он ускользнёт. Нет, Максим! Мы вытащим его чешуйчатый труп за хвост на улицу и будем показывать людям! Правда должна идти напрямую в народ, минуя ментов, газеты и телевизор! Ведь они все могут быть заодно с врагами!

 

– А если он не обернётся? Если он всё-таки не рептилоид?! – Макса начинало трясти.

 

Соседка зыркнула на парня с ненавистью, а потом мерзко ухмыльнулась:

 

– Он – рептилоид! Ногу прострелю – сразу обернётся! Хватит болтать! Пошли! – толстуха махнула стволом в сторону двери.

 

Стать героем и обезвредить опасную террористку оказалось гораздо сложнее, чем думал Макс. Сперва он хотел выскочить из квартиры, захлопнуть дверь и запереть маньячку до приезда милиции. Потом хотел, пока поднимались, пинком назад сбросить её с лестницы. Не вышло ничего – злодейка была очень внимательна, ни на секунду не расслаблялась и всё время держалась на безопасном расстоянии. Так они и пришли к двери соседа с дрелью. Максим нажал кнопку звонка. Соседка притаилась сбоку.

 

Послышались шаги, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. Слава Богу, на цепочке! В щели показался низкорослый крепкий мужичок средних лет – лысоватый, небритый, в трениках и майке-алкоголичке. Увидев Макса, он разулыбался:

 

– О, сосед!

 

Макс стал изо всех сил косить глазами в сторону соседки. Больше он ничего сделать не мог – пока шли, она недвусмысленно намекнула, что если Макс хоть словом или жестом предупредит «рептилоида», она его пристрелит, как собаку.

 

Улыбчивый «рептилоид» оказался тупым. Не обращая никакого внимания на мимику Максима, он прикрыл дверь, скинул цепочку и распахнул дверь настежь:

 

– Сейчас мы с тобой за встречу-то…

 

– Не двигаться!!! – взревела соседка, выскакивая на середину площадки и беря на прицел обоих. – Руки вверх!!! Руки вверх, оба!!!

 

Мужчины повиновались. Сосед поглядел на Максима с изумлением и какой-то детской обидой: «За что?» Максиму со стыда хотелось сдохнуть на месте. Но пересилить страх и броситься на пистолет он не мог. Так хотелось жить!..

 

– Зашли внутрь! Лицом ко мне! Мед-лен-но! – прошипела соседка.

 

Они вошли в квартиру, и толстуха захлопнула дверь за собой.

 

– Отошли назад! Руки перед собой, чтобы я видела!

 

Мужчины попятились. Макс подался немного вбок, чтобы отодвинуться подальше от соседа. Чтобы этой гадине приходилось сильнее вертеться, переводя ствол с одного на другого, и были моменты, когда она не целится ни в кого…

 

А толстуха прицелилась соседу прямо в лицо:

 

– Думал, тебе всё сойдёт с рук? Думал, сможешь вечно вот так издеваться? Жужжать, гудеть, вибрировать? Я буду по ночам не спать, днём на стену лезть от твоего шума, а ты себе молодую, красивую змеюку найдёшь, и поминай, как звали?! – её голос вдруг сорвался. – А не будет тебе этого, гад! – проговорила соседка тонко, и всхлипнула. – Смерть твоя пришла, упырь! – прорыдала охотница на нечисть, снова громко всхлипнула и вытерла лицо рукой с пистолетом…

 

Макс бросился на соседку, как спущенный с цепи бультерьер! Схватил за руки и всем своим телом, изо всех сил впечатал маньячку спиной в стену, прижал и стал колотить о стену её вооружённую руку. Соседка пистолет не выпускала и вырывалась яростно, пыталась кусать Макса, бить его головой и коленями, но пока ничего не получалось – Макс её хорошо прижимал. Но он чувствовал, что долго так не сможет, – толстуха оказалась неожиданно сильна.

 

– Помоги!!! – взревел Максим. Но сосед на помощь не спешил. Макс слышал, как он перебегает туда-сюда у него за спиной, словно не знает, с какой стороны подобраться.

 

Соседка рванулась всем телом, немного оттолкнула Макса от себя и ударила его коленом в пах. Макс подставил своё колено и спасся. Но в тот же миг соседка крутанула оказавшегося на одной ноге парня и повалила на пол, свалившись на него сверху. Придавленный тяжёлой тушей, Макс с ужасом почувствовал, как её вооружённая рука выворачивается из его хватки…

 

Раздался хлопок, и соседка обмякла, так и оставшись лежать на Максиме.

 

«Сосед её застрелил! – с ужасом подумал парень, сталкивая с себя тяжеленное тело. – Боже, во что я вляпался!»

 

– Скорую вызывай! – крикнул в панике Макс соседу. Никакого оружия у него в руках видно не было… Максим сел рядом с поверженной маньячкой, вырвал у нее пистолет и схватил в правую руку, а левой попытался прощупать у соседки пульс на сонной артерии. Лучше было бы, конечно, не оставлять свои отпечатки на рукоятке ТТ, но мало ли что придёт в голову соседу. И из чего он всё-таки стрелял?..

 

– Да спит она, – спокойно ответил сосед, присаживаясь рядом на корточки. Без особого усилия он перевернул толстую женщину на живот. Сзади из шеи у неё торчало что-то зелёное. Шприц со снотворным? Макс пригляделся… И в ужасе вскочил, вскидывая пистолет. В соседкину шею был воткнут когтистый палец, покрытый ороговевшей зелёной кожей – как у ящерицы…

 

– Спокойствие, только спокойствие, – миролюбиво поднял руки сосед. На его правой руке не хватало указательного пальца. А в неестественно широкой улыбке виднелись кончики острых конических зубов. Нос втянулся и превратился в две дырочки, глаза – жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи.

 

– Так ты правда… Этот?! – выдохнул Макс, целясь в монстра трясущейся рукой.

 

Сосед сморгнул и стал прежним. На правой руке, на месте отстрелянного пальца, торчал маленький розовый пальчик длиной с одну фалангу.

 

– К утру отрастёт! – кивнул на него сосед.

 

– Может, тебе уже пора район сменить? – злобно скрипнул зубами Макс, – а то три года уже мозг всем выносишь своей дрелью, а женщина к тебе так и не пришла.

 

– Таки пришла! – довольно улыбнулся рептилоид и глянул на лежащую без сознания соседку.

 

Макс тоже глянул вниз и отскочил:

 

– Чёрт!!!

 

Соседка уже начала приходить в себя. Подняться она ещё не могла, но уже шевелила головой, непонимающе оглядывая всё вокруг удивлёнными глазами. Зелеными, с вертикальными зрачками, как у змеи…

 

– Да не может быть! – воскликнул Макс, – она же тебя ненавидела!

 

– Ну так всё по Фрейду, – улыбнулся рептилоид. – Что в себе подавляем, с тем и боремся! Всегда мой Зов чувствовала, но не понимала, что это, боялась. Потому что одна среди землян выросла. В восьмидесятые — девяностые, когда над вашей страной защитное поле ослабло, нашим кораблям удавалось чаще сюда пробираться. Помнишь, сколько газеты об НЛО писали? Столько наших детёнышей здесь тогда осталось… Намучалась она тут, невеста моя!

 

– Что же ты, вот так, даже не пообщавшись, на ней женишься? – проворчал Максим.

 

– Раз она на мой Зов пришла, значит, мы друг другу подходим. Но если вдруг она за меня не захочет, всё равно надо её в наш мир отвезти. Плохо ей тут – вон, уже с пистолетом бегает!

 

– На тарелке полетишь? – спросил Макс.

 

– Тут, в квартире, – портал.

 

Рептилоид переоделся в костюм-тройку, до блеска начистил ботинки, крепко насадил на голову кепку, присел, подхватил слабо шевелящуюся соседку, натужно крякнул и рывком поднял её на руки. Было видно, что далось ему это нелегко.

 

– Ух… Хорошо, когда женщина в теле!.. – проговорил он сдавленным голосом, оглянувшись на Макса. – Бывай!

 

Пошатываясь со своей драгоценной ношей, ящер пинком распахнул дверь в комнату, шагнул через порог и пропал.

 

Больше той весной никто в их подъезде не сверлил…

 

 

[1] Документальный сериал «Прогулки с динозаврами», Великобритания, 1999. Перевод «Эй Би Видео».

[2] Документальный фильм «BBC: Крокодил», Великобритания, 1997. Перевод «Союз-Видео».

2

Кукла

Starling

не в сети давно

Митрофан Трифонович был стар. Лет девяносто, а то и больше — соседи не спрашивали. Они привыкли с детства, что он был всегда. Как их дом, довоенной ещё постройки. Как памятник Ленину на одноименной площади. Как сам город, четыре века неторопливо обживающий оба берега реки, впадавшей немного южнее в Дон.

— Бессмертный, не иначе! — любила вздыхать соседка Зина, вытянув ноги и откинувшись на спинку лавочки во дворе. — Мне самой за восемьдесят, давление, сахар. Рука вот немеет, проклятая. А этот пень старый живёт и живёт. Хоть бы раз в больницу слёг!

— Тебе жалко, что ли? — переспрашивала её Клавдия Петровна, чуть моложе собеседницы, но тоже в годах.

— Не жалко… Удивляюсь просто. Хотя и хрен с ним.

После этого разговор уходил в сторону увеличения цен и прочих важных для стариков вопросов.

На похоронах Зины старик, тяжело опираясь на палку, подошёл к заплаканной Наташке, дочери покойной. Постоял, посопел, нахмурив седые — кустами — брови. Потом неловко сунул ржавую пятитысячную:

— На. Расходов-то до черта.

— Спасибо, Трифоныч, храни вас Бог!

Старик не ответил. Поводил по сторонам тяжёлой головой с редкими седыми волосами. Словно бык в поисках, на кого бы броситься. Потом покопался в потертой болоньевой сумке, давно утратившей цвет, висевшей, покачиваясь на рукоятке палки.

— А это — Вере. Говорят, хорошая.

В руке у него была кукла. И не какой-то старый хлам времён первого выхода в космос, нет! Аккуратный блистер, украшенный броскими английскими надписями, сквозь пластик которого спящей красавицей просвечивало глупое лицо в окружении щётки волос. Рыжая. Хоть не блондинка, как водится.

— Да куда ей… — растерялась Наташка. Вытерла потное лицо, поправила черную косынку. — Это типа Барби?

— Не знаю, — прогудел старик. — Хорошая.

Подбежавшей к матери Вере было восемь лет. Возраст, когда школа уже, а детство ещё. Не безумная подростковая пора, но и не щенячья бестолковость малыша. Что-то между.

— Это — мне? — ахнула Вера. — Вау! Фея…

Она схватила упаковку и прижала к себе. Крепко, словно боясь, что отнимут. Так и стояла возле матери, хлопая глазами.

Старик повернулся и медленно пошёл прочь.

— Митрофан Трифонович! Спасибо! Вы бы зашли, выпили… — Наташка растерянно смотрела ему в спину, прямую, высохшую как доска. Старик весь был такой, словно вырублен когда-то топором, да и просушился за долгую жизнь.

— Не пью, — буркнул дед, не оборачиваясь. — Играйтесь…

С этого дня кукла стала любимой игрушкой. Похороны бабушки прошли мимо, только подарком и оставшись в памяти. В восемь лет всё воспринимается как данность: папа пьёт — это часть жизни, мама работает — и это тоже. Была бабушка, нет бабушки. Как рассветы и закаты, так бывает. Другое дело — Блум!

Так она назвала куклу.

Вера каждый день причесывала её, сочиняла сказки, чтобы рассказать только ей. Из бумаги и кусков ткани мастерились наряды, а их сломанной маминой бижутерии — украшения. Остальные игрушки были решительно отправлены в отставку.

Даже отец иногда вечерами подходил послушать, что нового у Блум. Ему приходилось опираться на стену, но он улыбался. Глупо, пьяно, но всё-таки.

Наташка украдкой подсматривала за ними, иногда плакала и думала: «Может, хоть сейчас… Хоть ради дочки…». Но, конечно, ничего не менялось — муж пил каждый день. С работы его гнали, из когда-то дипломированного инженера-теплотехника он превратился… Она не знала, как это и назвать.

Превратился — и всё.

Митрофан Трифонович стал выходить на улицу реже. И раньше не был участником клуба на лавочке, а теперь и вовсе. Раз в пару недель прошагает, опираясь на палку, до магазина — и всё. Хлеб ему приносила внучка Клавдии Петровны, иногда заходила Наташка — спросит, что нужно, то и купит.

А в сентябре он совсем занемог.

Живой: заходили — лежит, сопит. На вопросы отвечает, а от еды отказывается. Дверь не запирает, видимо, боится, что вовремя не помогут.

Вера пошла в третий класс. Иногда она брала Блум с собой, сажала в рюкзак. Так прошёл сентябрь, ровно, обыденно, а в самом его конце девочка пропала.

Как? Да непонятно как.

Из школы вышла, это точно. Пройти было два квартала, перейти две дороги. Наташка если и волновалась раньше, то только про переходы. Но аварий не было, никто никого не сбивал — по камерам проверили сразу. Тишина и благолепие. Но и Веру там не видно, ни на первом переходе, ни на перекрестке у дома. Пропала — и всё. Где-то между школой и дорогой.

Полиция на ушах, понятное дело: это не очередная бабушка с деменцией — пошла в магазин, нашли в Бишкеке. Это ребёнок, тут репу чесать некогда. Волонтеры, фото на столбах, контакты-фейсбуки. Всё, что можно и нужно, — а результата нет.

Два дня уже нет.

В приоткрытую Наташкину дверь сперва просунулась палка, потом сухая старческая рука, а там и весь Митрофан Трифонович.

— Кукла с ней? — не здороваясь, проскрипел старик.

Наташка кивнула. Говорить она от слёз не могла. Сидит за столом, а перед ней как пасьянс — Верины фотографии от роддома до этого лета. На глянце фотобумаги крупные расплывшиеся капли — то здесь, то там.

— От куклы есть что? Платье, расчёска? Ищи.

— Может, Верину дать? — вскинулась мать. Слышала она что-то насчёт старика, мол, ведает, да разве кто в это верит.

— От куклы, — отрезал тот. — Твой дома?

— В говно, — лаконично ответила Наташка.

Муж третий день был в штопоре. Сперва бегал по улицам, даже ночью, звал, орал пьяным голосом, догоняясь на ходу. Потом скис. Лежит и пьёт. Проснулся, убился, и дальше в омут.

— Дай вещь. А этого — подниму.

Наташка, глотая слёзы, порылась в уголке с игрушками, нашла корону из своей старой заколки. Стекляшки отсвечивали разными цветами в скупом осеннем солнце. Кажется, это на кукле видела. Пойдёт.

Вернувшись в комнату, она удивлённо посмотрела на мужа. Мало того, что встал и надел рубашку — даже глаза осмысленные. Хоть и опухший весь.

— Да, — сказал старик, взяв украшение. — Пошли, Михаил.

Наташкин муж промычал что-то и как зомби потопал к двери.

— Обуйся, — приказал старик. Пьяница безропотно остановился у кучи обуви, нашарил ногой один резиновый тапок, потом второй.

— Митрофан Трифонович… — Наташка заплакала в голос. — Любые деньги…

— Дома сиди! — оборвал её старик. — Жди. Приведу.

Через три часа дверь, которую муж аккуратно притворил за собой, скрипнула. Первым зашёл Митрофан Трифонович, за ним, как привязанная, шла Вера. Грязная, вся в пятнах присохшей глины, без рюкзака и куртки, но крепко прижимая к себе Блум. Кукла выглядела не лучше хозяйки, тоже чумазая и какая-то подраная.

— Доченька! — заорала Наташка, бросилась к ней. Стоявшая на пути табуретка попалась под ноги и отлетела к стене. Мать её и не заметила.

— Всё хорошо, мама, — тихо сказала Вера и, не отпуская куклу, крепко обняла её. От дочки пахло какой-то мусоркой, да какая разница! — Всё хорошо. Я останусь здесь.

Старик повернулся и пошёл к двери.

— Дорогой мой! Постойте! Мы сейчас… А, не пьёте же, чёрт… Ну хоть чаю! Хоть что-то!

— Не надо, — ответил он. — Пора мне.

— Ну постойте!.. Да, а Мишка-то где?

— Поменялся я, — коротко ответил дед и вышел из квартиры.

К себе на шестой этаж он так и не дошёл: внучка Клавдии Петровны наткнулась на него через несколько минут. Лежит на лестнице, палка рядом. Врачи сказали, обширный инфаркт, а там — кто его знает.

Возраст, сами понимаете.

На все расспросы — как матери, так и полицейских — где она была два дня, Вера не ответила ничего. Только крепче сжимала любимую куклу и сопела, поджав губы. Никаких повреждений у неё не нашли, грязная только сильно, а так — нормальный ребёнок. В полном порядке.

Отца её так и не нашли. Не очень-то и хотелось, конечно, но пытались, пытались… Видимо, тот, с кем поменялся Митрофан Трифонович, решил хоть этого оставить себе навсегда.

 

Автор — Ю.Жуков

Отсюда: https://pikabu.ru/story/kukla_6606124

1

Красная Мухина

Starling

не в сети давно

Мухина вообще-то ничего не собиралась покупать. Она просто шла по подземному переходу, когда из ларька «Всё по 300р» её окликнул красный берет. Он беззвучно орал на весь переход: «Купи меня, Мухина!!!» – и та не пожалела денег, только чтобы он наконец заткнулся.

Придя домой, Мухина услышала стоны и мерный скрип паркета – её мать играла в теннис на «Нинтендо». Так иногда она повышала своё извечно низкое давление.

– Я купила берет, мам. Смотри, идёт мне? – Мухина откусила ярлык и нахлобучила убор на блондинистые волосы. Мать оценивающе посмотрела на красноголовую дочь.

– Очаровательный берет. Ты в нём похожа на мультяшного дятла.

– Спасибо, мамулечка. Никогда его не надену.

– Я не виновата, что у тебя такой здоровенный нос.

– А кто, интересно, виноват?! Не я выбирала мужа с метровым шнобелем!

– Я тоже не выбирала. Это всё закат над Гаграми. И немного чачи.

Из детской комнаты пижамным комом выкатился сын Мухиной и зарылся в материнскую юбку.

– Любимая мамулечкаааа!

– Сынууууля. Я не купила «киндерсюрприз», извини.

– Этот дом забыл, что такое любовь! – Ответил сын и укатился обратно.

– Твой сын опять сморкается в тюль! – сказала мама Мухиной.

– А бабушка опять курила в туалете! – парировал сын Мухиной из своей комнаты.

– Ты отвратительно его воспитываешь. – Вздохнула мать Мухиной. – Когда он вырастет и сядет за ограбление шоколадной фабрики, в тюрьме придётся несладко. Я слышала, стукачей там не жалуют.

– Дом, милый дом… – философски констатировала Мухина, снимая куртку.

– Погоди, милая, не раздевайся. – Сказала мать Мухиной, готовясь к подаче. – У меня давление не повышается. Федерер уже не тот – я даже не вспотела. Лови, Роджер!

С этими словами мать Мухиной подпрыгнула и со стоном подала на вылет.

– Гейм сет матч, швейцарский ублюдок! – Победно крикнула она в лицо многопиксельного теннисиста и сохранилась.

– Попей шиповника, мам.

– Мне не помогает этот сраный шиповник. Будь дочкой, сходи в «Магнолию» за коньячком?

– Ты с ума сошла? Ночью через парк? И кто его мне сейчас продаст?

– Охранник Руслан. На вид то ли пятьдесят два, то ли двадцать семь… Не важно, узнаешь по имени на табличке. Скажешь, от Лилу. Он всё сделает. Я нарежу лимон, посидим, сыграем в преферанс…

– Я не хочу никакого коньяка! – отрезала Мухина.

– Так, значит? Лааааадно. Ну тогда расскажи – как дела на работе?

– Мама, это нечестно!

– …Как дорога на метро? В маршрутке? Не звонил ли тот адвокат, который тебе понравился? А, чёрт, прости, совсем забыла – он же женился на какой-то там…

– Всё-всё, ты победила! Я звездец как хочу коньяка! – Процедила Мухина и напялила красный берет.

– Лети, благородная птичка! – пафосно провозгласила мать Мухиной.

– Пусть я дятел! Надеюсь, выклюю тараканов из твоей головы! Всё, я пошла.

– «Киндер» не забудь! – донеслось из детской.

– А ты постираешь тюль?

– Ты мне не мать!

…Конечно, парк можно было и обойти. Но это добавляло дороге ещё минут 20, а порядком озябшей Мухиной всё больше хотелось встретиться с коньяком. Поэтому она пёрлась по тёмной тропинке меж нестриженных кустов и ржавых качелек. До более-менее освещенной главной аллеи оставалось метров пятьдесят, когда кусты перед Мухиной разверзлись, и на тропу вышел огромный волк.

– Приветик. – Сказал волк и добавил, – Р-р-р-р, бл*.

– Ну класс, – ответила Мухина и совершенно не удивилась (в Москве вообще никто ничему не удивляется, по крайней мере искренне).

– Предлагаю опустить все эти дебильные прелюдии типа «Кто ты, иду к бабушке…» и прочее бла-бла-бла. Просто сделаем это по-быстрому и разойдёмся. Ну, в смысле, я.

– Что ты хочешь сделать? – насторожилась Мухина.

– Сожрать тебя, что.

– А это обязательно? У меня сын и сумасшедшая мать, может, тебе поискать кого-нибудь другого?

– Сама виновата. Ты надеваешь красную шапку, по просьбе старой женщины идёшь через лес…

– Это парк!

– Не занимайся буквоедством. Так вот, я продолжу. Тут появляюсь я, сжираю тебя, короткая мораль, и ****ец. Всё просто и понятно, чтоб дошло даже до детей.

Таков уж Замысел Сказочника.

– Но меня же потом спасут, да? Там же появляются какие-то мужики, вспарывают тебе брюхо…

– Не-не-не, это у придурков Гримм. Я б на такое не подписывался, что я, дебилоид? Я по системе Перро работаю. Так что извини.

Волк оттолкнулся от земли мощными задними лапами и, раскрыв страшную пасть, взвился в направлении Мухинской шеи. Он не знал, что Мухина слишком часто ходит по ночному городу, и был весьма удивлён, когда она с размаху чётко попала сумочкой по его серой морде. В сумочке бережно хранились 19 кило пустых помад, скидочных карт и мандариновых корок, поэтому волк взвизгнул и, изменив траекторию полёта, рогозинским спутником рухнул в листву. Пока он ловил хоровод золотых лисят, Мухина вызвала службу отлова и двинулась дальше.

…Снабжённая пакетом с коньяком («Мой поклон Лилу! Почему она забросила вечера румбы?!»), Мухина шла обратно по той же тропе, когда услышала некультурную тираду:

– Пи****сы!!! А ну руки убрали, бл*! Вы ***ня жалкая, а не охотники! Гриммовы ушлёпки!! Р-р-р-р-р, на***!!!

Усатые мужики из службы отлова тащили к грузовику обмотанного сетью волка, по ходу попинывая его кованными ботинками. От ударов волк прекратил брань и заскулил. В свете фонариков Мухиной показалось, что он даже немного всплакнул. Мухина чертыхнулась – ей стало его невыносимо жалко. А жалость никогда не приносила Мухиной ничего хорошего. Только разочарование и слёзы.

– Отпустите собаку!!! – истерично завопила она.

– Твоя она, что ли? – огрызнулись мужики.

– Да, моя! Шарик! Шарик!

– Какой я тебе на***уй Ша… – огрызнулся было волк, но быстро понял, что претензии лучше оставить на потом.

– А если она твоя – чё без ошейника?

– Забыла! Потому что дура! Видите – хожу тут по ночному парку в дурацком берете!

Это железный довод, подумали мужики, отпустили пленника и уехали. Волк облизнул помятые бока и уставился на Мухину.

– Ты зачем это сделала?

– Не знаю. Я всегда сначала делаю, а потом думаю. Фишка у меня такая по жизни.

– Ну ты точно, мать, не в себе. И чё будем делать?

… – Ма-ам! Смотри, кого я привела! – воскликнула Мухина, впуская волка в квартиру.

– Надеюсь, он не украдёт ложки, как предыдущий?

– Это волк, а не мужик!

– Госссссподи! На кой дьявол ты его притащила?

– Он говорящий!

– Так. Значит, коньяк ты не донесла.

– Но я реально говорящий, – произнёс волк.

– И что? Оставшиеся ложки всё равно лучше перепрятать.

– Да на кой ляд мне ваши ложки, мадмуазель?! – обиделся волк.

– А я не верю ни одному существу с яйцами, что бы оно не говорило! – ответила Мухина-старшая.

– Но у меня тоже есть яички, ба! – крикнул из комнаты сын Мухиной.

– И это только подтверждает данное правило! – парировала бабушка и снова обратилась к волку. – Коньяк будешь, ужасная псина?

– Слушайте, женщина, у вас что – нет чувства самосохранения? Называть волка собакой это, знаете ли…

– Так будешь или нет?

– Буду…

Мухина-младшая заботливо налила коньяк в миску. Волк понюхал и поморщился.

– Это не коньяк, друзья мои. Это, бл**ть, ацетон вперемешку с ослиным говнищем. Тут, сука, еще не открытые людьми элементы таблицы Менделеева. Ни горной свежести, ни пота бочкаря. Сплошные гаражи и Наро-Фоминск. Вот честно – не советую.

– А он мне нравится. – сказала мать Мухина. – Надо менять точку.

– Позвольте спросить. – Волк навострил уши. – А что это за звуки раздаются из залы?

– Это новая песня Бузовой из телевизора, – ответила Мухина-младшая, – пойду переключу.

– Если вы умудритесь надеть на неё красную шапку, я с удовольствием её сожру.

– Да он еще и с чувством юмора, – восхитилась мать Мухиной, – дочь, оставь его у нас, лишним не будет.

…Волка отмыли ромашковым шампунем («АААА!!! Мои глаза!!! Это не ромашка, это е***й асфальт!!! АААА!!!»), потом все вчетвером на сухую поиграли в преферанс (волк выиграл 75 рублей, а сын был пойман на жульничестве) и легли спать. Свернувшись клубком у дверей, волк погружался в сон, не зная, что будет дальше. Жрать Шапку-Мухину он теперь не может из чувства звериной благодарности. И что его ждёт? Что будет дальше?

…А дальше он отблагодарит Мухину по полной. Он отвадит от неё бизнесмена Денисова, учуяв на нём приторный запах секретаря-референта Аникеевой, оставшийся даже после душа. Он учует терпкий аромат первой в жизни её сына «травки» и так по-волчьи с ним побеседует, что тот будет стирать тюль и убирать в комнате до конца своих дней. И он учует еле уловимую, омерзительную вонь злокачественной опухоли в ноге Мухинской матери, что спасёт ей её безумную жизнь. Но это всё будет потом. А пока волк засыпал, иногда подёргивая здоровенной когтистой лапой.

…В это же самое время в недрах одного из старых парижских кладбищ бешеной шаурмой крутился в своём гробу Великий Сказочник Шарль Перро. Но волку на этот факт было совершенно насрать. А семье Мухиных – тем более.

Автор: Кирилл Ситников

2

Прощение

Sv. Goranflo

не в сети давно

Идёт однажды Аркадий Иннокентьевич, а навстречу ему — Толян. Увидел Толян Аркадия Иннокентьевича, и говорит: «П…дор очкастый!»

— Простите?.. — интеллигентно возмутился Аркадий Иннокентьевич.

— Не прощу! — сказал Толян, и хрясь Аркадия Иннокентьевича кулаком в лоб!

Потому что некоторые вещи нельзя простить…

2

Список Феди

Pupsik

не в сети давно

СПИСОК ФЕДИ 

Иногда приходит письмо с сайта, и ты по первым строчкам понимаешь, что не случайно. Вроде бы и нет ничего кроме фразы: «Александр, хотел вам кое-что рассказать в связи с одним из Ваших постов последних». Но в предлогах какая-то вибрация…

Вот очередное письмо от человека, попросившего имя его не называть, а с историей поступить по моему усмотрению.

У него был друг. С института. Как это часто бывает с годами, встречались все реже, но тем не менее пересекались регулярно. Он резко взлетел.

А нам всегда сложно видеться как с теми, кто рванул наверх, так и с теми, кто рухнул. Тяжело найти общие темы, если один выбирает самолет настоящий, а другой – игрушечный ребенку, но и тот купить сможет только после зарплаты. Обоим стыдно отчего-то смотреть в глаза. Богатый чаще всего хочет либо поскорее встречу закончить, либо начинает искать, как помочь. Иногда даже что-то получается, и друг детства превращается понемногу в должника. Отдавать, как понятно, особо нечем. Крепкая дружба становится песчаной и рассыпается. 

Так в итоге к определенному возрасту люди рассредотачиваются по компаниям схожего достатка и социального статуса. Исключительно разбогатевшие и исключительно обедневшие ожидаемо становятся одинокими. Нет, ну понятно, что деньги притянут приятелей, да и среди новых знакомых могут попасться очень достойные люди. Иногда друзья и вовсе бизнес вместе с юности ведут. Но это, скорее, редкость.

Написавший мне письмо попал в группу умеренно успешных и поэтому жил счастливо, окруженный компанией друзей ранней молодости. А его однокурсник Федя, как принято сейчас говорить, выпрыгнул в космос. Высокомерным не стал, но на встречах курса появлялся нечасто, особенно после какой-то пьяной разборки, когда один из участников собрания «старых добрых друзей» обвинил Федю в разграблении страны и прочих стандартных грехах. Даже потасовка завязалась. Бизнесмен ушел с солидным бланшем под глазом.

Все потом устыдились, так как Федя был самым обычным предпринимателем, на трубе не сидел. Понятно, что чист перед законом не был, но перед совестью обычной человеческой, говорят, долгов неоплатных не имел. Ну разве что слыл излишне бережливым. На всякие праздники обычно дарил что-то из того, чем торговал. То все на день рождения микроволновки получают, то часы, то скидки мощные на туры куда-нибудь. Все смеялись, что ждут, когда Федя купит кладбище и будет у всех закрыт достаточно дорогостоящий вопрос. Цитировали классический анекдот: «Место на кладбище нашел, но похороны завтра».

После памятной драки встречаться друзья стали еще реже, но Федя не пропадал, звонил, иногда звал в гости за город. С детьми все, конечно, приезжали. Водные мотоциклы, футбол, шашлык, да и потом дача питерская у Феди была, скажем так, демократична. Не вызывала приступов комплекса неполноценности. Правда, Федя все больше проводил времени в Москве, семью туда перевез, так что дружба становилась празднично-сетевой. Однако про дни рождения новоявленный москвич не забывал. Более того – оставался верен себе и даже практически оправдал кладбищенские ожидания.

В один год друзья по очереди получили на дни рождения сертификаты на посещение модной в городе клиники. Как раз стали появляется программы популярного нынче чекапа. Шутки по этому поводу зашкаливали. Все разумно отметили Федину исключительную расчетливость. Приходишь к нему в клинику проверяться, там, конечно, тебе находят Большую медицинскую энциклопедию и начинаешь бесконечно инвестировать в бизнес друга юности. В благодарственных смс и звонках умоляли Федю вернуться в торговлю бытовой техникой. Он даже обиделся на кого-то, ответил, что наконец что-то толковое подарил. Трое друзей, включая автора письма, стали думать, чем Феде ответить. Собрали небольшую сумму и купили Феде подарочный сертификат на десять посещений дорогой московской парикмахерской. Именинник был лысый практически с института. Вручить вызвался автор письма. Накануне даты звонит имениннику, трубку взяла жена.

Оказалось, Федя умер месяц назад. От рака. Болел год почти, боролся, но… никому, кроме семейных, не сказал. Уехал в Германию, там и ушел. Как собаки от хозяев в лес сбегают умирать, чтобы не мучить их, наверное, понимают, что сердца рвутся. Просил и на похороны никого специально не звать, а просто при случае всем сообщить. Также жена сказала, что он просил передать троице студенческой: пусть они считают его последней просьбой использовать те сертификаты, если еще не нашли времени.

У него не было никакой своей клиники, просто Федин рак практически пропустили. Не факт, что вытащили бы, но шансов было бы больше. Вот он и стал близким дарить на дни рождения один и тот же подарок. Хотел кого-то спасти. Придя в себя, друзья все как один пошли по врачам. У одного, и правда, нашли полип нехороший в нехорошем месте. Успели. После таких событий они стали либо уговаривать знакомых самих провериться, либо тоже дарить походы на анализы. Никто уже не смеялся над таким презентом. Круги по воде начали расходиться.

Прошло уже восемь лет. С тех пор известно о минимум шестерых, которых благодаря Фединому толчку вытащили, считай, с того света. А эти трое в каждый его День рождения приезжают к нему на могилу. Всегда. Без прогулов. Там на кладбище все демократично. Старые друзья вспоминают молодость и все равны.

  

ТЕКСТ: АЛЕКСАНДР ЦЫПКИН

 

0

Брачное объявление

buer

не в сети давно

Здравствуй прекрасная незнакомка! Если ты решила стать счастливой в браке – тебе стоит прочитать это брачное объявление до конца!

Сначала о той которую я ищу:

  1. Ты должна быть красивой — и не только по отзывам твоих родителей.

1.1. Без лишнего веса: рост в сантиметрах, минус 100, остаток равен весу в кг. Рост измерять без обуви, взвешиваться без белья (голой).

1.2. Мой рост 175 см. Твой: 175 минус максимальная высота каблуков твоей обуви и минус три (запас на высоту твоей причёски). Если планируешь носить шляпу – три заменить на высоту шляпы!

1.3. Цвет волос не регламентируется, но лучше — покороче. Лысеющих прошу не беспокоить!

1.4. Максимальная ширина прорези рта: 4-5 см. Губы пухлые.

1.5. Зубы белые, ровные, 32 шт. (без протезов!).

1.6. Нос мясистый (как у Анжелики Джоли), без следов переломов.

1.7. Ресницы длинные (свои).

1.8. Глаза большие, миндалевидные, цвет не регламентируется.

1.9. Уши средние, не оттопыренные.

1.10. Шея длинная.

1.11. Плечи узкие.

1.12. Размер груди № 3 (без силикона).

1.13. Руки красивые (без мозолей), пальцы длинные, ногти миндалевидные (свои).

1.14. Таз гинекоидный.

1.15. Бёдра узкие.

1.16. Ноги длинные.

1.17. Ступни узкие.

1.18. Шрам только от аппендицита.

  1. Характер не скверный. Добрая, нежная, ласковая, заботливая, отзывчивая, не скупая но и не транжира, скромная. С приятным голосом (как у актрисы Теличкиной). И без вредных привычек.
  2. Ты должна уметь:

3.1. Готовить, и не только яичницу.

3.2. Шить и вышивать.

3.3. Вязать (и спицами, и крючком).

3.4. Делать массаж и ставить банки (не трёхлитровые).

3.5. Работать в огороде и консервировать.

3.6. Ухаживать за домашней птицей.

3.7. Клеить обои, белить и красить.

  1. У тебя должна быть работа и высшее образование.
  2. Ну и самое главное: ты должна быть в возрасте до 25 лет, и не быть порченной.

Что тебя ждёт:

  1. Деревянный дом на самом берегу моря (Жигулёвского). Есть сарай, банька и гараж с мотоциклом Днепр (с люлькой).
  2. Огород 8 соток (навоз уже раскидан).
  3. Автобусная остановка в семи минутах быстрой ходьбы.
  4. Магазин в 20 минутах.
  5. Опорный пункт полиции.
  6. Бытовая техника:

6.1. Газовая плита четырёхкомфорочная, с духовкой (если закончится газ — есть в запасе электроплитка).

6.2. Стиральная машинка Фея (с реверсом).

6.3. Электрочайник (надо удалить накипь).

6.4. Электроутюг.

6.5. Скороварка (новая).

6.6. Цветной телевизор (ламповый).

  1. Мебель и посуда в достатке.
  2. Кратко о себе:

8.1. Рост смотри п.п. 1.2.

8.2. Вес 75 кг.

8.3. Красивый брюнет.

8.4. Не пью и не курю.

8.5. Высшее образование (инженер-электрик).

8.6. Работаю, зарплата достойная.

8.7. Есть права на мотоцикл.

8.8. Радиолюбитель.

8.9. Анекдоты не люблю, болтунов тоже.

8.10. Люблю читать техническую литературу.

8.11. Женатым не был.

8.12. Занимаюсь физкультурой (с гантелями).

8.13. Отпуск провожу дома (на берегу моря и в огороде).

8.14. Друзей нет.

8.15. Гулянки не люблю.

8.16. В армии отслужил (ВУС – радист).

Ты уже готова мне написать но тебя интересует сколько мне лет? Я молодой и душой, и телом, и по паспорту. Мне 43 года!

Позвони мне и я сделаю тебя счастливой…

1

Вор4ун

Pupsik

не в сети давно

Здрасте! Это я, Вор4ун!

Странно это, пытаться систематизировать себя, свои ощущения. Но попробую, самому интересно как это? Люблю: Люблю море, просто с ума схожу от него. Был на пяти морях, не покидая России.
Все разные, не похожие, как женщины. Люблю горы, живу у кавказских, был
на уральских, Алатау, на сопках и хребтах Дальнего Востока, Сахалина. Люблю
лес, был в лесах Кавказа, Казахстана, центральной России, в
дальневосточной тайге. Люблю животных, но ни «уси-пуси», а как своих друзей, живущих в моём мире. Не
считаю, что они «братья наши меньшие», они выглядят более разумными чем
мы. Не пытаются укусить руку кормящего. Хотя и среди них есть гордые))) Люблю мистику и непознанное. Приходилось сталкиваться, – офигенно интересно!)
Музыка – это отдельная статья. Чаще слушаю классический хард-рок, но это не
значит, что отдаю ему предпочтение. Обожаю блюз, джаз, регги, классику,
т.н. авторскую песню, но улетаю от саксофона и гитары. Люблю любовь, когда при мысли о недавно чужой девушке, на лице появляется
улыбка, сердце тает и начинается колотиться, когда недавно невозможные
вещи происходят только потому, что она от этого говорит «хи-хи». Ох уж
это «хи-хи», я превращаюсь в щенка, солнечного зайца, в клоуна, в
сказочника, только ради этого, ради блеска в глазах, ради её улыбки…
Люблю книги Кинга, Кунца, По, Бредбери, Семёнову, Перумова, Лукьянеко, Пелевина… много ещё каких. Люблю кино «Смешная девчонка» , «Куда приводят мечты» , «Привидение»…
Люблю скорость, гонки… короче просто люблю жить.

Проще сказать чего не люблю. Не люблю: нытиков, у которых стакан всегда «наполовину пуст» – весной не с кем, летом жарко, осенью мокро, зимой холодно. Матерящихся красивых женщин, некрасивым прощается всё, они потому и некрасивы, что
неопрятны и неразборчивы. А так смотришь, восхищаешься и тут открывается
прекрасный ротик и из него выпадает…
Когда «мужчины» матерятся в присутствии женщин – это как нужно потерять свою честь, чтобы унижать честь женщины? Не люблю быдло обоих полов, независимо от его официального статуса. Не люблю женщин подражающих шлюхам. Не люблю лезгинку на улице в 3 часа ночи. Не люблю книги с вырванными страницами. Не люблю нелюбовь. Ненавижу ненависть.

Вор4ун [05.01.2015, 20:52]

Я давний поклонник Александра Габриэля, всегда нахожу у него слова, характеризующие моё настроение и состояние. Вот снова нашёл, и в самое яблочко.

На вкус и цвет

Я —
в пустоте окрестной шарящий,
мечтой наполненный объем.
Ищу
на вкус и цвет товарищей,
а их, понятно —
днем с огнем…
Качает клен усталой кроною,
как грешник,
осознавший грех…
Забили почту электронную
посланья
от Совсем Не Тех.
А Те —
давным-давно, наверное,
нашли Свое, чтоб было в масть;
Свое, пусть даже эфемерное,
но не дающее пропасть;
нашли надежду,
чтоб не хмуриться,
дворцово-шалашовый рай…
А мне остались лишь Кустурица,
Озон, Ван Зант и Стивен Фрай.
Те, в ком нуждался,
те насытили
иными встречами сердца…
А я
прошел по классу зрителя,
фантомa,
тени без лица.
Надеющийся,
но скрывающий
свои мечты, как пьяный бред,
я все еще
ищу товарищей
на цвет и вкус.
На вкус и цвет.

1

Человек, который много не умел

Pupsik

не в сети давно

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ МНОГОГО НЕ УМЕЛ

Он очень многого не умел, но зато он умел зажигать звезды. Ведь самые красивые и яркие звезды иногда гаснут, а если однажды вечером мы не увидим на небе звезд, нам станет немного грустно… А он зажигал звезды очень умело, и это его утешало. Кто-то должен заниматься и этой работой, кто-то должен мерзнуть, разыскивая в облаках космической пыли погасшую звезду, а потом обжигаться, разжигая ее огоньками пламени, принесенными от других звезд, горячих и сильных.

Что и говорить, это была трудная работа, и он долго мирился с тем, что многого не умеет. Но однажды, когда звезды вели себя поспокойнее, он решил отдохнуть. Спустился на Землю, прошел по мягкой траве (это был городской парк), посмотрел на всякий случай на небо… Звезды ободряюще подмигнули сверху, и он успокоился. Сделал еще несколько шагов — и увидел ее.

— Ты похожа На самую прекрасную звезду, — сказал он. — Ты прекраснее всех звезд.

Она очень удивилась. Никто и никогда не говорил ей таких слов. «Ты симпатяга», — говорил один. «Я от тебя тащусь», — сказал другой. А третий, самый романтичный из всех, пообещал увезти ее к синему морю, по которому плывет белый парусник…

— Ты прекраснее всех звезд, — повторил он. И она не смогла ответить, что это не так. Маленький домик на окраине города показался ему самым чудесным дворцом во Вселенной. Ведь они были там вдвоем…

— Хочешь, я расскажу тебе про звезды? — шептал он. — Про Фомальгаут, лохматый, похожий на оранжевого котенка, про Бегу, синеватую и обжигающую, словцо кусочек раскаленного льда, про Сириус, сплетенный, словно гирлянда, из трех звезд… Но ты прекрасней всех звезд…

— Говори, говори, — просила она, ловя кончики его пальцев, горячих, как пламя…

— Я расскажу тебе про все звезды, про большие и маленькие, про те, у которых есть громкие имена, и про те, которые имеют лишь скромные цифры в каталоге… Но ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Полярная звезда рассказала мне о путешествиях и путешественниках, о грохоте морских волн и свисте холодных вьюг Арктики, о парусах, звенящих от ударов ветров… Тебе никогда не будет грустно, когда я буду рядом; Только будь со мной, ведь ты прекрасней всех звезд…

— Говори…

— Альтаир и Хамаль рассказали мне об ученых и полководцах, о тайнах Востока, о забытых искусствах и древних науках… Тебе никогда не будет больно, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…

— Говори…

— Звезда Барнада рассказала мне про первые звездные корабли, мчащиеся сквозь космический холод, про стон сминаемого метеором металла, про долгие годы в стальных стенах и первые мгновения в чужих, опасных и тревожных мирах… Тебе никогда не будет одиноко, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всех звезд…..

Она вздохнула, пытаясь вырваться из плена его слов. И спросила:

— А что ты умеешь?

Он вздрогнул, но не пал духом.

— Посмотри в окно.

Миг, и в черной пустоте вспыхнула звезда. Она была так далеко, что казалась точкой, но он знал, что это самая красивая звезда в мире (не считая, конечно, той, что прижалась к его плечу). Тысяча планет кружилась вокруг звезды в невозможном, невероятном танце, и на каждой планете цвели сады и шумели моря, и красивые люди купались в теплых озерах, и волшебные птицы пели негромкие песни, и хрустальные водопады звенели на сверкающих самоцветами камнях…

— Звездочка в небе… — сказала она. — Кажется, ее раньше не было, но, впрочем, я не уверена… А что ты умеешь делать?

И он ничего не ответил.

— Как же мы будем жить, — вслух рассуждала она. — В этом старом домике, где даже газовой плиты нет… А ты совсем ничего не умеешь делать…

— Я научусь, — почти закричал он. — Обязательно! Только поверь мне!

И она поверила. Он больше не зажигает звезды. Он многое научился делать, работает астрофизиком и хорошо зарабатывает. Иногда, когда он выходит на балкон, ему на мгновение становится,грустно, и он боится лосмотреть на небо. Но звезд не становится меньше. Теперь их зажигает кто-то другой, и неплохо зажигает…

Он говорит, что счастлив, и я в это верю. Утром, когда жена еще спит, он идет на кухню и молча становится у плиты. Плита не подключена ни к каким баллонам, просто в ней горят две маленькие звезды — его свадебный подарок. Одна яркая, белая, шипящая, как электросварка, и плюющаяся протуберанцами, очень горячая. Чайник на ней закипает за полторы минуты.

Вторая тихая, спокойная, похожая на комок красной ваты, в который воткнули лампочку. На ней удобно подогревать вчерашний суп и котлеты из холодильника.

И самое страшное то, что он действительно счастлив.
С. Лукьяненко 

1

Какая разница?

Pupsik

не в сети давно

Мы с Денисом искали местечко, чтобы уединиться. Ходили по Коломенскому парку, ходили-ходили и натыкались на такие же парочки, как и мы, искавшие романтики на природе. И не находившие, само собой. Потому что все укромные места были оккупированы либо одухотворенными художниками, воодушевленно малевавшими на своих холстах заводские трубы через Москву-реку, либо юными душами, печально сидевшими с видом вожделенного одиночества, а в тайне мечтавшими о том, чтобы в этих самых кустах на них совершенно случайно наткнулась не менее одинокая и преисполненная грусти вторая половинка.

Осознание того, что на природе уединиться не удастся, раздосадовало меня не на шутку. Денис был такой теплый и желанный; вечер благоухал петуньями и настурциями; и тут я вспомнила, что всего в паре километров от парка, в районе метро Каширская, есть старая заброшка – какая-то недостроенная еще с советских времен психиатрическая больница. Друг мой восторженно принял мое предложение, и вот мы уже мчались к пустой заброшке в надежде на долгожданную романтику.

Здание было серым снаружи и вонючим внутри. Романтическое настроение стало покидать нас уже на третьем этаже этой мрачной многоэтажки, которую мы, как люди взрослые и любознательные, решили изучить. Помимо обычного мусора, вроде бутылок и банок из-под не только безалкогольных напитков, там и сям валялись шприцы, а в дорожной рваной сумке копошились крысы, которые, совсем не испугавшись нашего появления, оценивающе уставились на нас своими слишком умными черными глазками.

— Пойдем отсюда, а? – попросил Денис благоразумно.

Но вечер же благоухал настурциями. Поэтому я твердо ответила:

— Нет! – и, гордо проскочив мимо крыс, продолжила поиски удобного места, способного распалить почти улетучившуюся романтику.

Обернувшись, я надеялась взять Дениса за руку, чтобы он не боялся, как я, — но его не было. «Дурацкий розыгрыш,» — подумала я и начала искать глазами, куда же мог спрятаться мой шустрый игривый друг.

Пробежав через ряд пустых помещений, я поняла, что игры Дениса мне совсем не нравятся. И я спустилась вниз. Встала у выхода из здания и стала ждать, когда другу надоест играть.

Надоели прятки ему быстро. Вскоре он вышел.

Но только это был не совсем он. Вроде бы он – а вроде бы и не он. То ли уши стали побольше, то ли нос стал слишком приплюснутым.

— Ты тут?! – облегченно воскликнул Денис. Но не совсем своим голосом. — А я бегаю, ищу тебя! Только отвернулся, а ты меня кинула! Ну и игры у тебя!

— У тебя игры не лучше, — пробурчала я, пытаясь вернуть в ноздри запах настурций взамен затхлой вони заброшки. Я внимательно присматривалась к другу. Все-таки впечатление было странное: как будто все было то же самое в нем, и в то же время все как будто стало по-другому. Только глаза его оставались по-прежнему добрыми и любящими. А все остальное было другим.

Дорога к дому была такая же, но не такая. Палатка, в которой мы по дороге туда купили воды, теперь, по дороге обратно, была не того цвета. И стояла чуть дальше, как мне показалось. И деревья росли не там. И раздвоенной березы, которую я рассматривала по дороге туда, теперь не было совсем. Вместо нее торчал старый пенек. «Что за фигня,» — подумала я.

И тут я заметила, что Денис тоже исподтишка странно смотрит на меня.

— С тобой все в порядке, Светуль? – спросил он.

— Чего? – тщетно пытаясь быть игривой, переспросила я. – Это кто «Светуля»?…

— Свет, хватит дурить, — нахмурился мой друг.

— Денис, тоже хватит дурить, — рассердилась я.

— А кто такой Денис? – всполошился он.

Я вытащила из кармана сотовый и начала демонстративно листать контакты, чтобы показать ему, кто такой «Денис». Он и есть Денис, кто же еще… Но никакого Дениса в списке моих контактов не было.

— Позвони мне, — раздраженно попросила я. – У меня контакты сбились, нет твоего номера…

Какое еще объяснение я могла найти в тот момент? И он позвонил. Высветившись на экране, как «Паша».

— Паша?… — осевшим голосом переспросила я в пространство.

— А кто же еще, Свет, а? — участливо спросил Паша, который почему-то больше не был Денисом. Моим любимым, единственным Денисом, с которым я познакомилась год назад.

Мы присели на скамеечку, и Денис, то есть Паша, побежал за валидолом. Ну хоть валидол в этом мире не изменил своего названия. Пока друг бегал в аптеку, я дрожащими руками вытерла салфеточкой пот, обильно стекавший по моему лицу. Потом вытащила свой паспорт из сумки. Открыла его. И минут пять рассматривала свою фотографию и свое имя. Светлана? С какого привета я теперь Света? Если я всю свою сознательную жизнь отзывалась на Марину? На фото в паспорте была я. Но не совсем я. Вроде бы я. Но не совсем. Уши были побольше, что ли… Или нос поприплюснутей. Я ощупала себя руками. Вроде я. А вроде – нет. Шрам на локте был на прежнем месте. Но только на правой руке. А с утра был на левой. Главное – дата рождения была на месте. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Но номер паспорта шел в обратной последовательности.

Как постепенно выяснилось, здесь все примерно то же самое, что и было в моем прошлом мире. Только солнце встает не на востоке, а на западе. И на дорогах движение левостороннее, а не правостороннее. И еще кое-какие интересные аномалии обнаружились, вроде родинки у мамы на правой щеке, а не на левой. В общем, почти что зазеркалье какое-то. Поначалу сложно было друзей-подруг-родственников по новым именам заново выучивать. И свою «Москву» называть «Мысквой» тоже было тяжко… В остальном я быстро сориентировалась. Трудновато лишь было к зеленоватому небу по вечерам привыкать. Все время на него пялилась – красота неписанная. Да и мороженое у них почему-то повкусней оказалось.

Я не раз потом забиралась в эту заброшку. И не два, и не три. Но потом перестала. Какая разница – Паша или Денис? Ведь глаза у друга по-прежнему любящие и добрые. Он у меня единственный и неповторимый. Самый любимый. Во всех мирах этой Вселенной…

1

Важный клиент

Pupsik

не в сети давно

В первый раз Ефим Прокопьевич появился в конторе где-то в середине октября. За окнами занимался хмурый осенний день, листья липли к серым мокрым стеклам. Ввалившись в дверь, он впустил струю сырого холодного воздуха, и моментально заполонил собой все пространство, казалось бы, немаленькой комнаты.
— Мне бы писаря толкового! Есть у вас такой? Чтобы не просто там закорючки, а вензеля, да такие, чтоб как ни у кого… — прогудел он с порога. Был он лет семидесяти, круглый, усатый, в прилично сшитом, хоть и нуждавшемся уже в хорошей чистке, ладно сидящем костюме, плешивую голову прикрывала похожая на пирожок шляпа.
Артюхин обреченно вздохнул. Он не любил подобных громогласных господ, все в них раздражало его – от излишней словоохотливости до какой-то невероятной самоуверенности, их снисходительное «голубчик» — а они почти все, почему-то, использовали это дурацкое обращение – доставляло Артюхину почти физическое страдание.
— А то как же-с… — пропела Алевтина Григорьевна – присаживайтесь, почтенный… как величать вас?
— Ефим Прокопьевич, дорогуша, так и запиши… что это, кто писал? Вот так мне надо, ну-ка покажи, что за умелец делал? – и он ловко дернул высунувшийся из стопки бумаг лист с Артюхинскими трудами.
— А вот же, вот он, наш бессменный Александр Семенович, замечательный писарь, художник своего дела… проходите, присаживайтесь…
— Лександр, голубчик, ну давай, показывай, на что горазд, мы с тобой такие дела замутим – великие дела! Надо грамоту написать, давай, да… Пиши «Всемилостившему Государю…» Да! Ай, мастак, вот молодец… пиши…
Артюхин скорбно вздохнул и обреченно заскрипел пером.

С того дня Ефим Прокопьевич стал появляться в конторе чуть ли не каждый день. Он источал запахи несвежего белья, послеобеденной отрыжки и громогласные восклицания, которыми контролировал Артюхинскую работу. Скоро вся контора была в курсе его жизнедеятельности; судя по рассказам, Ефим Прокопьевич был человек при государстве незаменимый, только на нем и держались добрые отношения с соседским государством, в которое он бесконечно строчил письма и грамоты. Он не пропускал мимо ни одной юбки, и милейшая Олимпиада, девушка осьмнадцати лет, которую бедная родня хозяина конторы попросила пристроить к какому-нибудь не особо пыльному делу, старалась в дни присутствия Ефима Прокопьевича не показываться из своего угла.

— Ну, Ляксандр… давай, пиши… «Милостивейшему Государю, Александру Григорьевичу…»… Ты как букву «м» пишешь, мерзавец? Ты что, под каторгу меня подвести хочешь? Вензеля рисуй, рисуй тебе говорят… нет, решительно никуда не годится! Грамота Самому, САМОМУ на стол ляжет, а ты что тут карябаешь? На конюшне тебе служить следует, а не перо в руках держать!
Ефим Прокопьевич пребывал нынче в дурном расположении духа, и искал любой повод, чтобы сорвать свое раздражение на ком-нибудь. Лицо его налилось свекольным соком, он дернул из-под руки Артюхина почти дописанный лист, скомкал его, отбросил в сторону. К слову сказать, учет в конторе велся строжайший, и лист этот, вполне прилично написанный лист, вычитался из Артюхинского и без того небольшого жалованья.
— Не успеем ничего, как пить дать… не успеем! Осел безрукий!
Олимпиада, не вытерпев подобной несправедливости, выглянула из своего закутка:
— Не убивайтесь так, Ефим Прокопьевич, можно курьера заказать, у нас отличнейший курьер, мигом все доставит, еще раньше срока… — Олимпиада вела отчеты отдела доставки срочной документации, и сроки могла просчитать практически досконально.
Ефим Прокопьевич повернулся всем телом к источнику звука так резко, что стул под ним заскрипел и жалобно хрустнул.
— А это не твое дело, голубушка! Твое дело – по ночам в кровати все хорошо исполнять, да щи варить, а не в дела государственных людей вмешиваться!
Олимпиада побледнела чуть не до синевы, потом вспыхнула и выбежала вон.
Ефим Прокопьевич заставил Артюхина переписать скомканный лист, и, отказавшись платить, вылетел пулей из комнаты.

И дни потекли спокойно. Прошла неделя, другая, Ефим Прокопьевич не показывался. Приходили и уходили служащие, приехал из отдаленной губернии по делам духовным востроносый отец Олег, худощавый священник с копной черных, седеющих волос. Был он смирный, покладистый, но беспокойные глаза его выдавали в нем натуру нервическую и деятельную. Он писал бесконечные письма в патриархию об упадочном состоянии своего прихода с просьбами о денежном вспоможении, ремонте и прочих мелочах. Артюхин рисовал на грамотах, благодарностях и прошениях затейливые рамки, и думал о том, как хорошо сейчас в N-ской губернии. Воображение рисовало ему старый храм на берегу озера, хрусткую, в инее, траву по его берегам и прозрачно-голубое, предзимнее небо. И зачем он тогда, в далекой гимназической юности, не решил поступить в семинарию? Махал бы несколько раз в день кадилом, исповедовал бабок, да горя не знал…
Стук захлопнувшейся двери вырвал Артюхина из благостного созерцания воображаемых озерных вод.
— Лександр, свободен? Здрассьте! Вот и я! Ездил, знаете, по делам… недавно вернулся.
Ефим Прокопьевич источал неистребимый аромат несвежего белья и явно ощущаемый оптимизм. – Лександр, свободен говорю? Точи перо, будем грамоты писать!

За последующие полтора часа Артюхин по самое горлышко наполнился рассказами о поездке Ефима Прокопьевича в сопредельное государство.
— И влюбилась в меня там одна – интимно понизив голос, гудел он – ну прям вот… зашел к маменьке ее, жене моего старинного приятеля… земля ему пухом… а там она, в девках засиделась, конечно, двадцати шести лет от роду, а ни дома своего, ни семьи… картины пишет в палисадничке, ай, какие картины! Талант! Великолепие! А ночью, ночью что в кровати выделывает, это же…
— Ефим Прокопьевич, — не сдержался сдержанный обычно Артюхин, — что там дальше в грамоте? Кому пишем?
— Так, что там… да, пиши, «Его Превосходительству… » да букву «П» витиеватее, что ты в самом деле! Вот так, да! Да! Вот…

Весть о скоропостижной женитьбе Ефима Прокопьевича поразила контору как раз накануне сочельника. Олимпиада с Алевтиной Григорьевной качали головами, молоденький курьер, заскочивший за письмами, будучи немало наслышан о скандальном посетителе, неприкрыто веселился. Еще никто не видел будущую супругу Ефима Прокопьевича, сам же он за все время появился только раз, свирепый, с раздувшимися моржовыми усами, сунул Артюхину пачку имущественных бумаг, которые нужно было описать для нотариуса, и убежал, хлопнув дверью. Ключница Дарья, приходившая раз в неделю протирать полы, рассказала, что дворничиха Аглая говорила ей, будто из окна квартиры Ефима Прокопьевича вылетали какие-то рваные бумаги, сопровождавшиеся дамскими криками о нежелании жить в положении бедной родственницы.

Вскоре после Крещения Алевтина Григорьевна предупредила Артюхина, что сегодня его посетят Ефим Прокопьевич с супругой. И действительно – к полудню дверь распахнулась, явив конторе дивную картину. На пороге стояла женщина с круглым, белым как простокваша, лицом. На этом круглом лице неприятно выделялись узкие, густо напомаженные, недовольно поджатые губы и узкие же, мышиного цвета глаза, на пальце лучилось золотом новехонькое обручальное кольцо. Ефим Прокопьевич, непривычно тихий, терялся в ее тени, поддерживая в руках объемный пакет.
— Лександр Семеныч, голубчик, принесли картину тебе, Пульхерия Петровна сама рисовала-с… Задумка у нас, китайский иероглиф внизу поставить, чтобы эдак затейливо…
Развернутая картина представляла из себя собрание сочинений из некоторого количества окружностей. Окружности составляли из себя, видимо, даму, подсолнух и стол. У дамы были кобальтово-синие, круглые глаза, контрастирующие с глянцевито-розовым, круглым же лицом.
— Не разумею я по-китайски, Ефим Прокопьевич. – безо всякого сожаления в голосе сказал Артюхин. – Ничем не смогу-с помочь… Прошу прощения.
— То есть как – не разумеешь?? – моментально вскипел Ефим Прокопьевич — Ах ты мерзавец…
Он обернулся к Алевтине Григорьевне, и агрессивно вопросил:
— Правда не умеет, или работать, поганец, не желает?
Алевтина Григорьевна сардонически улыбнулась и промолчала.
— Пошли отсюда! – раздался резкий голос, принадлежавший, как оказалось, супруге почтенного Ефима Прокопьевича. – Не разумеет он… Ишь! А еще столица!.. А ты! – накинулась она на супруга – Куда привел? Притон, чисто притон… запрещаю тебе ходить сюда, чтобы больше здесь носа не показывал!
Она развернулась и покинула комнату. Ефим Прокопьевич как-то весь сжался, сдулся, и, казалось, сразу постарел лет на десять. Подхватив картину, скомкав в руке когда-то залихватски сидевшую на его круглой голове шляпу, он обвел глазами комнату и только открыл было рот, собираясь что-то сказать, как из-за дверей донеслось пронзительное:
— Ну? Сто лет я тебя ждать должна, что ли? Вышел оттуда, быстро! – и Ефим Прокопьевич, ссутулившись, бессловесно скрылся за дверью.
— Жееенщины… — с непередаваемым презрением протянул юный курьер, поглядев в закрывшуюся дверь.
— Мужчины… — с нескрываемой иронией отозвалась Алевтина Григорьевна.

Артюхин глядел на закрытую дверь, и ничего не шевелилось в его душе. Не было в ней ни злорадства, ни сочувствия… тоска, бледная и необъятная, точно лицо достопочтенной Пульхерии Петровны, заполнила его душу. Бормотал в углу молитвы забежавший за переписанными документами отец Олег, что-то горячо шептала юному курьеру взволнованная Олимпиада, Алевтина Григорьевна с тоской глядела в окно.

Всю ночь Артюхин метался на кровати в бреду. И то снилось ему темное ночное озеро в далекой губернии, то ввинчивались в душу злые, холодные глаза новоиспеченной супруги его мучителя. Он покрывал китайскими иероглифами бесконечное пространство картины, и из холодных кобальтовых очей рисованной женщины тянулись к нему длинные, черные, покрытые свалявшейся шерстью шестипалые руки.
Он проснулся от собственного крика на скомканных, влажных простынях, и понял, что больше не уснет. Скоро утро, и надо будет вставать и продолжать, снова и снова, снова и снова…

… наутро за окном шел снег, и не было конца безысходности… (с)

3

Говорящая собака

Rada

не в сети давно

На днях посидела в кафе с одним психологом. Спросила, какие интересные случаи – ну, скажем, мистические – ему встречались. Его рассказ:

 

«Пришла ко мне женщина. Говорит, что живет с мужем, который, с одной стороны, хорошо зарабатывает – он дальнобойщик, однако пьет, как сапожник. И когда пьет, его посещает белочка.

— Какая белочка? – спрашиваю.

— Ну, такая белочка… Как бы вам сказать… С собакой он нашей разговаривает, в общем. За жизнь с ней говорит. И на меня обижается, что я собаку нашу не слышу. Все время меня приглашает с собакой пообщаться. Она, мол, лучше нас все знает. А я собаку слушаю, но ничего она мне не говорит.

— Собаку-то вам зачем слушать? – спрашиваю.

— Я хочу мужа понять глубже. Он у меня человек мыслящий, хоть и дальнобойщик. Высоцкого, например, любит. Глубокий, говорит, он поэт. А я его не понимаю – ну что в нем такого? Муж обижается, говорит, что плохая я жена, потому что ни его Высоцкого, ни его собаку не понимаю. А я хочу быть хорошей женой для своего мужа. И вот мой вопрос к вам как к психологу: ладно с Высоцким, но помогите мне собаку мужа услышать и понять?…

Само собой, я ее вежливо отослал, откуда она пришла, и денег с нее не взял. Посоветовал ей чутче и внимательнее собаку слушать, если ей так важно быть хорошей женой своему запойному мужу.

Через неделю она ко мне приходит с триумфальным видом и заявляет:

— Вот вы говорили, что я должна услышать собаку, чтобы мужа глубже понять. Так я ее услышала! Напилась я однажды, не хуже мужа, и села во дворе. Икаю. Подходит ко мне наша собака, укоризненно смотрит на меня и говорит:

— Дура ты, Петровна, как и твой муж. Я его каждый раз от пьянства отговариваю, а теперь и ты туда же. Тьфу на вас двоих. Пойду я лучше, куда глаза глядят.

И ушла! Нет теперь у нас нашей собаки.

 

Ну как, мистика?…»

4

Конец Рыцаря

Rada

не в сети давно

Я – Рыцарь без страха и упрека. Что такое деньги, власть и сила, если есть умение видеть и обретать Сокровища? Сокровища – это и есть настоящая жизнь. Сокровища есть всегда и везде. Люди создают их, но оставляют то тут, то там, не считая их Сокровищами. Людям даже в голову не приходит, что Сокровища, которые они не ценят, даруют жизнь Рыцарю. То есть, мне.

 

Моя Дама Сердца всегда следует за мной в моих странствиях. Она мой верный друг. Я люблю ее – настолько, насколько может любить сердце старого волка. То есть, мое.

 

Сколько я существую в этом мире? Я знаю, что давно. Очень давно. Но не помню, сколько. Было ли у меня детство? Возможно, да. Ведь не взялся же я ниоткуда. Откуда-то я все-таки взялся.

 

Есть ли у меня дом? Дом – это весь мир вокруг меня. Нужно ли мне огораживать шесть соток из этого громадного мира шатким забором и целых 70 лет – то бишь, всю свою мелкую жизнь, которая как ветер пролетает за секунду, – носить в себе иллюзию обладания этим шестисоточным кусочком земли с домиком, ради которого люди берут кредиты и полагают, что ежемесячные выплаты – это и есть смысл всей их сознательной жизни? Конечно, некоторым удается оградить забором аж двести гектаров, или даже купить остров в океане. Но зачем мне остров в океане, если там нет Сокровищ?…

 

Есть ли у меня друзья? О да. Мы находим друг друга и делимся историями наших странствий. Выпиваем на дорожку и расходимся до следующей встречи.

 

Каким видят меня люди? Когда я подхожу к ним, они расступаются передо мной – какой бы плотной толпой они ни стояли. Люди смотрят на меня с опаской и готовностью повиноваться мне. Впрочем, я не прошу их о многом. Лишь о малом. И они никогда мне не отказывают. Тут очень важен баланс. Ведь они дают мне жизнь в виде Сокровищ. Никогда не стоит забывать об этом.

 

Но не все спокойно в этом мире. Здесь есть Драконы. Если встретиться с ними глазами, можно потерять жизнь. Они ищут меня, рыская по улицам, вынюхивая мой запах. Ведь кровь одного из них у меня на руках. Это было давно, но они до сих пор помнят и хотят мести. Если столкнуться с Драконами ночью, можно не дожить до утра. Чтобы защититься от них, я ношу с собой Оружие. Да и какой был бы я Рыцарь без Оружия. Ведь одной Дамой Сердца не обойтись для подтверждения такого высокого статуса.

 

Сегодня я переполнился Сокровищами. Дама Сердца лежит рядом со мной на травке, где мы устроили пикник, и сладко улыбается, жмурясь на солнышке. Какое умиротворение. Я люблю этот мир. До тех пор, пока к нам не подошли эти двое. Я заприметил было в них друзей и подумал, что это грандиозная удача – пообщаться с себе подобными, разделив с ними накопившиеся истории. Но нет. Я забыл упомянуть, что порой на жизненном пути встречаются Враги. И как раз такими оказались те двое. Они хотели силой забрать мои Сокровища. А может, и Даму Сердца. Ха, кто им отдаст их без боя. Моя преданная Дама Сердца вцепилась зубами одному из них в горло. Он захрипел и осел, схватившись руками за то место, откуда фонтаном захлестала кровь. Второй пытался оттащить мою верную подругу от горла первого, но та не поддавалась.

 

— Убери свою суку! – заорал он. В это время я выхватил Оружие и ринулся на него. Когда я втыкал нож ему в глаз, я ощутил странный толчок в живот. Он тоже был во всеоружии – ржавый прут, заточенный на конце. Больно, черт возьми.

 

Я лежу на траве, истекая кровью. Первый, с изодранным горлом, все еще трепыхается в предсмертных конвульсиях. Второй умер на месте от моего удара. Правда, он успел всадить мне в печень свой долбанный прут. Все. Конец. Бесславный конец славного Рыцаря. Славного – потому что я смог отстоять свои Сокровища, пусть даже ценой своей жизни. Жива моя Дама Сердца – и это главное. Она не пропадет без меня. Она найдет себе другого Рыцаря. Сейчас она жалобно плачет надо мной. Я тяну руку к ее лицу, чтобы погладить. Краем глаза замечаю приближающихся Драконов. Я рад, что не достанусь им живым.

 

Пелена застилает мне глаза. Ничего не вижу. Темнота.

 

Ах, вот и яркий свет…

 

* * *

 

Это событие не осталось незамеченным. Вот, например, выдержка из какого-то блога: «Сегодня в парке я видел страшную картину: трое бомжей подрались из-за пустых банок. Сначала было смешно: один из них орал, что банки – это его сокровища. Но вдруг собака того, чьи банки пытались отнять те двое, насмерть загрызла одного из нападавших. Разорвала ему горло. Жутенько. Двое других покончили жизнь самоубийством друг об друга: один воткнул нож другому в глаз, а тот одновременно успел пырнуть его под дых какой-то острой палкой. Блин, я пытался это заснять, но все слишком быстро закончилось. Я вызвал ментов, они взяли у меня показания. Во у меня было приключение сегодня».

3