Веретено

Starling

не в сети давно

Про избу, что на отшибе стояла, недоброе говорили. Да и про хозяйку саму — не меньше. Что, мол, если забредет на огород ее какая-нибудь скотина, коза, там, или корова — непременно потом заболеет. Ребятня босоногая за подвиг почитала ночью через плетень перемахнуть да заглянуть в окно, а то и до утра просидеть под ним, в три погибели скорчившись. А потом рассказывать, что до рассвета лучина горела, мол, да жужжало колесо прялки.

Но если приключалась с кем хвороба, немочь нападала — все одно, за Белый Яр шли да уже от калитки начинали кланяться и просить:

— Не оставь, Меланья, помоги! Занедужил дед, не встает с полатей!

Никогда еще хозяйка не отказывала. Бывало, и дело на середине бросала — хлеб недопеченный, скотину недоеную, избу неметеную — так и шла сразу.

Придет, травок заварит, побормочет что-то — глядишь, и отступит хворь.

Те из просителей, кто поумней, сразу предлагали в ответ воды наносить, или дров нарубить, или порог покосившийся поправить. На пироги зазывали, угощали лесными ягодами и медом. Меланья подарки с поклоном принимала, за услуги благодарила — и расходились все друг другом довольные.

Но стоило кому-нибудь о плате хоть словечко проронить или кошель с медью сунуть, сразу хмурились брови, губы в нитку поджимались:

— Ничего мне не надо. Смогла — помогла. Все ж люди…

Словом, хоть и говорили разное, но любили хозяйку, а за глаза звали — наша Мила, и в обиду чужим не давали. А летом и осенью, когда муж ее в дружине за князя воевал, частенько заглядывали — по хозяйству помочь.

Так и жили.

Лето в этот раз выдалось сухое, дымное, заполошное. Поговаривали, пшеницы мало уродилось, яблоки в садах еще в завязи наземь попадали, грибов в лесу — тех и туеска не наберешь. Но белоярских напасть миновала. В низине земля не так уж сохла, а может, пряжа, в колодец брошенная, Мокоши подношение, помогла… Кто знает. Все одно — голода не боялись.

Но то у Белого Яра.

В других местах куда хуже было. Кое-где, слухи ходили, и вовсе дома по сухому времени от искры или молнии, как пакля, заполыхали — целыми деревнями выгорало. Кто выживал — в город тянулся, там всяко работа есть, а значит, и крыша над головою, и миска похлебки. Иные же, которые к зверям поближе, в кучи сбивались и грабить шли своих же соседей, что поудачливей. К таким вот волчьим стаям порой вожаки примыкали — люди лихие, разбойные.

Хоть и были такие подорожные вольницы небольшие, человек по десять, но боялись их похлеще мора.

Потом, правда, полегче стало. Сжали пшеницу, в снопы связали, смолотили… Как урожай отпраздновали-отгуляли — дожди полили. Белоярские больше по избам сидеть стали, кроме Меланьи. Она-то, почитай, каждый вечер на дорогу выходила, с холма глядела, милого своего ждала. Что дождь, что ветер — ей все одно.

Потому-то первая незваных гостей и заметила.

…Эта «волчья стая» не такая уж и большая была, всего-то пять человек, да больно вожак оказался грозен. Хоть и седой, а при сабле, через всю рожу рубец страшенный — с таким и мать родная не узнает. А глаза-то… Как колодцы с гнилой водой. Сразу видно — такому человека загубить, что комара прихлопнуть. Да и остальные ему под стать — злые, но тихие, едут на лошадях молча, только сбруя бряцает.

И зоркие.

Хоть и дождь лил, а все ж девичью фигурку у камня заметили.

— Ты чья будешь? Белоярская?

Голос у вожака хриплый оказался — будто ворона закаркала. Так бывает, коли горло в драке перешибут, но не насмерть, а так, чтоб зажило потом.

— Белоярская.

Сощурился вожак, знак своим прихвостням сделал. Тронули они поводья — лошади встали полукругом. Позади — камень холодный, впереди — конское дыхание шумное. Тут и парнишка-то не проскользнет, не то, что девка с юбками до земли, в платке намокшем. Однако ж стоит — глаза не прячет, только губы побелели.

— Коли белоярская, может, и дорогу к деревне покажешь? Погорельцы мы, люди бедные. А у вас, говорят, богато живут… С каждого двора по горсти серебра — авось не обеднеете. Так?

Говорит с издёвкою, глумливо. И эти, рядом, ухмыляются. Самый молодой еще и взглядом под платок норовит забраться. А в деревне хоть и не бедствуют, а лишнего мешка зерна нет, не то, что кошеля с серебром. Где-то свадебку по осени играть собрались, где-то дети малые…

Меланья голову подняла, прямо в глаза вожаку взглянула.

— Отчего не показать. Покажу. Только с утра. Дорогу размыло. И пеший ноги переломает, по темноте-то, а уж конный…

Оглянулся вожак, привстал в стременах. И правда, солнце-то уже садится, а дорога вниз идет. Коли здесь под копытами месиво, то что там-то будет?

— С утра, говоришь… — щерится. — А сейчас — назад поворачивать прикажешь?

Думал — стушуется, а она только плечами пожала.

— Зачем же сразу — поворачивать. Моя изба на отшибе стоит — вон, у леса, по тропе. Коли дров нарубить поможете, в сарай пущу на сене переночевать.

Захохотал вожак:

— Может, и накормишь еще?

— Накормлю, ежели щами постными не побрезгуете.

Тут уж задумался седой. На юродивую девка не похожа, а живет на отшибе — видать, не любит деревенских, да и они ее тоже. Может, отомстить кому хочет? Али не понимает, кто пожаловал?

Потом рукой махнул. Никуда деревня не денется, а ночью на колдобинах и впрямь можно ноги коням переломать. А девку на ночь связать можно, чтоб не побежала к своим, не предупредила.

— Уговорила, — усмехнулся. — Показывай дорогу, — и кивнул своим дружкам.

Думал вожак, заведет их девка в болото, однако ж не обманула она — в избу зазвала. Коней под крышу пристроила, к своей скотине. В печь сунулась — и вправду горшок щей вытащила.

Вожак удивился:

— Надо же, не соврала!

— А чего врать-то? — девка все так же плечами пожала. — Вас я накормлю, глядишь, и мужа моего на дальней стороне куском хлеба не обделят.

«Так вот оно что, — смекнул вожак. — Суеверная. Боится за благоверного, потому людям не отказывает». А вслух сказал:

— Как звать-то тебя, блаженная?

— Меланья я. Деревенские Милой кличут.

Ровно ответила — хоть бы раз голос дрогнул.

Поела вольница подорожная — и повеселела. Это на ветру, на дожде легко вид суровый держать, а попробуй в тепле и сытости хмуриться. Разговорились, конечно. Кто-то байки травит, кто-то хохочет, кто-то на Меланию глаз положил — фигура-то у нее видная. Да и сама она, верно, хозяйка хорошая — в избе порядок, чистота, прялка — и та затейливо украшена. Только веретено старое, потемневшее.

— Так как — дров не нарубите?

Вожак про себя усмехнулся — и не боится спрашивать. Вот ведь смелая!

Или глупая?

— Вот вернемся из деревни завтра — и нарубим, — хохотнул. — А покуда радуйся, что хоть тебя не тронули.

Пугает — а ей хоть бы что. Только косу потеребила черную.

— Благодарствую и за это. Коли сами работать не желаете — мне-то хоть дозволите? — и на прялку кивнула.

Шайка хохотом грохнула. Ишь, работящая! А вожак только рукой махнул.

— Иди, пряди. Кто ж тебя не пускает.

Села, по кудели рукой провела… Колесо крутанула тихонечко — нить потянулась. Молчит Меланья, трудится, будто никого больше вокруг и нет. Только напевает вполголоса, а что — не разобрать. То ли причитает по-своему, по-бабьи, то ли просто бормочет, что в голову взбредет.

Тянется нитка длинная,
Тянется ночка долгая,
Ай, госпожа небесная,
Выгляни из-за тученьки!
Ты из недобрых помыслов
Нити прядешь шелковые,
Сны навеваешь горькие,
Веки смежаешь дрёмою.
Али ты младшей дочери
Нынче откажешь в помощи?
Али ты сны тяжелые
Злым не навеешь ворогам?

Долго ли, коротко ли — стих дождь. Разбежались тучи, посеребрила луна листья мокрые, траву и плетень дальний. Нахмурился вожак: хоть пили все простую воду, но захмелели, как от вина. Один глаза закрыл, сонный. Следом за ним другой на руки сложенные голову уронил. А Меланья знай себе нить из кудели тянет… Отяжелели у вожака веки, свинцом тело налилось. Лунный свет из-за ставней в глаза бьет, и чудится разбойнику, что распустились у хозяйки косы, до самого пола свесились волосы. Веретено растет, все больше и больше оно, скоро уж в рост человеческий сделается…

Встала Меланья с лавки, подошла к тому разбойнику, что у самого края спал — и рукой по голове ему провела. Потянулась к веретену тоненькая ниточка. Закрутилось оно снова, да только уже не кудель прядет — плоть человеческую.

Распахнулось окошко, лунный свет заливает горницу, будто молоком. Тихо поет хозяюшка…

Тянется ночка долгая,
Тянется нитка длинная,
Ладно работа спорится,
Будет обнова милому.
Кожа и кудри буйные
Мягкою станут пряжею —
И рукавицы на зиму
Сделаю я любимому.
Белые кости прочные
Нитками станут крепкими,
Буду я ткать без устали,
Кунтуш сошью для милого.
Нити из плоти мягкие,
С шерстью овечьей схожие.
Коль полотно я сделаю —
Только кафтан получится.
А напоследок милому
Выпряду я из кровушки
Алого шелка яркого,
Будет рубаха к празднику.
Спряла одного разбойника — к другому обернулась… Последним вожак остался. Зацепила от него нитку хозяйка — и вздохнула.

— Что ж ты пошел за мной, человек? Али не видел, что тени я не отбрасываю? Али не заметил, что под дождем на мне платье сухое было, только платок вымок? Зачем тебе злоба и жадность глаза застили? Не ходить тебе по деревням больше, не требовать серебра, не пугать чужих жен. Радуйся, что не сестре моей под руку попался — та и вовсе заживо прядет.

Сказала так — и рукой по глазам его провела. Уснул вожак вольницы подорожной, спряла его хозяйка — а он и не почуял.

Ночь миновала, утро и день. А вечером пастушок в деревню вернулся радостный — лошади на луг забрели. Без сбруи, без подков — совсем ничейные. Долго спорили, что с находкой делать, да потом староста велел Меланью позвать. Ее, мол, дело сторона, как скажет — так и будет. Только раз она глянула на лошадей и посоветовала:

— Продайте и деньги поделите, что тут судить…

А как грянули морозы, инеем ветки расписали — воротился муж Меланьин, любимый да ненаглядный. Многим друзьям чужеземные гостинцы привез, а самые богатые — жене своей верной.

Да только она сама его встречать с подарками вышла. А он смотрит, обнимает ее и смеется:

— Краса ты моя ненаглядная! Хоть сирота, а такая рукодельница — как ни вернусь домой, каждый раз меня обновкой радуешь!

Автор — Софья Ролдугина

https://www.litmir.me/br/?b=602353&p=1

2

Красная Мухина

Starling

не в сети давно

Мухина вообще-то ничего не собиралась покупать. Она просто шла по подземному переходу, когда из ларька «Всё по 300р» её окликнул красный берет. Он беззвучно орал на весь переход: «Купи меня, Мухина!!!» – и та не пожалела денег, только чтобы он наконец заткнулся.

Придя домой, Мухина услышала стоны и мерный скрип паркета – её мать играла в теннис на «Нинтендо». Так иногда она повышала своё извечно низкое давление.

– Я купила берет, мам. Смотри, идёт мне? – Мухина откусила ярлык и нахлобучила убор на блондинистые волосы. Мать оценивающе посмотрела на красноголовую дочь.

– Очаровательный берет. Ты в нём похожа на мультяшного дятла.

– Спасибо, мамулечка. Никогда его не надену.

– Я не виновата, что у тебя такой здоровенный нос.

– А кто, интересно, виноват?! Не я выбирала мужа с метровым шнобелем!

– Я тоже не выбирала. Это всё закат над Гаграми. И немного чачи.

Из детской комнаты пижамным комом выкатился сын Мухиной и зарылся в материнскую юбку.

– Любимая мамулечкаааа!

– Сынууууля. Я не купила «киндерсюрприз», извини.

– Этот дом забыл, что такое любовь! – Ответил сын и укатился обратно.

– Твой сын опять сморкается в тюль! – сказала мама Мухиной.

– А бабушка опять курила в туалете! – парировал сын Мухиной из своей комнаты.

– Ты отвратительно его воспитываешь. – Вздохнула мать Мухиной. – Когда он вырастет и сядет за ограбление шоколадной фабрики, в тюрьме придётся несладко. Я слышала, стукачей там не жалуют.

– Дом, милый дом… – философски констатировала Мухина, снимая куртку.

– Погоди, милая, не раздевайся. – Сказала мать Мухиной, готовясь к подаче. – У меня давление не повышается. Федерер уже не тот – я даже не вспотела. Лови, Роджер!

С этими словами мать Мухиной подпрыгнула и со стоном подала на вылет.

– Гейм сет матч, швейцарский ублюдок! – Победно крикнула она в лицо многопиксельного теннисиста и сохранилась.

– Попей шиповника, мам.

– Мне не помогает этот сраный шиповник. Будь дочкой, сходи в «Магнолию» за коньячком?

– Ты с ума сошла? Ночью через парк? И кто его мне сейчас продаст?

– Охранник Руслан. На вид то ли пятьдесят два, то ли двадцать семь… Не важно, узнаешь по имени на табличке. Скажешь, от Лилу. Он всё сделает. Я нарежу лимон, посидим, сыграем в преферанс…

– Я не хочу никакого коньяка! – отрезала Мухина.

– Так, значит? Лааааадно. Ну тогда расскажи – как дела на работе?

– Мама, это нечестно!

– …Как дорога на метро? В маршрутке? Не звонил ли тот адвокат, который тебе понравился? А, чёрт, прости, совсем забыла – он же женился на какой-то там…

– Всё-всё, ты победила! Я звездец как хочу коньяка! – Процедила Мухина и напялила красный берет.

– Лети, благородная птичка! – пафосно провозгласила мать Мухиной.

– Пусть я дятел! Надеюсь, выклюю тараканов из твоей головы! Всё, я пошла.

– «Киндер» не забудь! – донеслось из детской.

– А ты постираешь тюль?

– Ты мне не мать!

…Конечно, парк можно было и обойти. Но это добавляло дороге ещё минут 20, а порядком озябшей Мухиной всё больше хотелось встретиться с коньяком. Поэтому она пёрлась по тёмной тропинке меж нестриженных кустов и ржавых качелек. До более-менее освещенной главной аллеи оставалось метров пятьдесят, когда кусты перед Мухиной разверзлись, и на тропу вышел огромный волк.

– Приветик. – Сказал волк и добавил, – Р-р-р-р, бл*.

– Ну класс, – ответила Мухина и совершенно не удивилась (в Москве вообще никто ничему не удивляется, по крайней мере искренне).

– Предлагаю опустить все эти дебильные прелюдии типа «Кто ты, иду к бабушке…» и прочее бла-бла-бла. Просто сделаем это по-быстрому и разойдёмся. Ну, в смысле, я.

– Что ты хочешь сделать? – насторожилась Мухина.

– Сожрать тебя, что.

– А это обязательно? У меня сын и сумасшедшая мать, может, тебе поискать кого-нибудь другого?

– Сама виновата. Ты надеваешь красную шапку, по просьбе старой женщины идёшь через лес…

– Это парк!

– Не занимайся буквоедством. Так вот, я продолжу. Тут появляюсь я, сжираю тебя, короткая мораль, и ****ец. Всё просто и понятно, чтоб дошло даже до детей.

Таков уж Замысел Сказочника.

– Но меня же потом спасут, да? Там же появляются какие-то мужики, вспарывают тебе брюхо…

– Не-не-не, это у придурков Гримм. Я б на такое не подписывался, что я, дебилоид? Я по системе Перро работаю. Так что извини.

Волк оттолкнулся от земли мощными задними лапами и, раскрыв страшную пасть, взвился в направлении Мухинской шеи. Он не знал, что Мухина слишком часто ходит по ночному городу, и был весьма удивлён, когда она с размаху чётко попала сумочкой по его серой морде. В сумочке бережно хранились 19 кило пустых помад, скидочных карт и мандариновых корок, поэтому волк взвизгнул и, изменив траекторию полёта, рогозинским спутником рухнул в листву. Пока он ловил хоровод золотых лисят, Мухина вызвала службу отлова и двинулась дальше.

…Снабжённая пакетом с коньяком («Мой поклон Лилу! Почему она забросила вечера румбы?!»), Мухина шла обратно по той же тропе, когда услышала некультурную тираду:

– Пи****сы!!! А ну руки убрали, бл*! Вы ***ня жалкая, а не охотники! Гриммовы ушлёпки!! Р-р-р-р-р, на***!!!

Усатые мужики из службы отлова тащили к грузовику обмотанного сетью волка, по ходу попинывая его кованными ботинками. От ударов волк прекратил брань и заскулил. В свете фонариков Мухиной показалось, что он даже немного всплакнул. Мухина чертыхнулась – ей стало его невыносимо жалко. А жалость никогда не приносила Мухиной ничего хорошего. Только разочарование и слёзы.

– Отпустите собаку!!! – истерично завопила она.

– Твоя она, что ли? – огрызнулись мужики.

– Да, моя! Шарик! Шарик!

– Какой я тебе на***уй Ша… – огрызнулся было волк, но быстро понял, что претензии лучше оставить на потом.

– А если она твоя – чё без ошейника?

– Забыла! Потому что дура! Видите – хожу тут по ночному парку в дурацком берете!

Это железный довод, подумали мужики, отпустили пленника и уехали. Волк облизнул помятые бока и уставился на Мухину.

– Ты зачем это сделала?

– Не знаю. Я всегда сначала делаю, а потом думаю. Фишка у меня такая по жизни.

– Ну ты точно, мать, не в себе. И чё будем делать?

… – Ма-ам! Смотри, кого я привела! – воскликнула Мухина, впуская волка в квартиру.

– Надеюсь, он не украдёт ложки, как предыдущий?

– Это волк, а не мужик!

– Госссссподи! На кой дьявол ты его притащила?

– Он говорящий!

– Так. Значит, коньяк ты не донесла.

– Но я реально говорящий, – произнёс волк.

– И что? Оставшиеся ложки всё равно лучше перепрятать.

– Да на кой ляд мне ваши ложки, мадмуазель?! – обиделся волк.

– А я не верю ни одному существу с яйцами, что бы оно не говорило! – ответила Мухина-старшая.

– Но у меня тоже есть яички, ба! – крикнул из комнаты сын Мухиной.

– И это только подтверждает данное правило! – парировала бабушка и снова обратилась к волку. – Коньяк будешь, ужасная псина?

– Слушайте, женщина, у вас что – нет чувства самосохранения? Называть волка собакой это, знаете ли…

– Так будешь или нет?

– Буду…

Мухина-младшая заботливо налила коньяк в миску. Волк понюхал и поморщился.

– Это не коньяк, друзья мои. Это, бл**ть, ацетон вперемешку с ослиным говнищем. Тут, сука, еще не открытые людьми элементы таблицы Менделеева. Ни горной свежести, ни пота бочкаря. Сплошные гаражи и Наро-Фоминск. Вот честно – не советую.

– А он мне нравится. – сказала мать Мухина. – Надо менять точку.

– Позвольте спросить. – Волк навострил уши. – А что это за звуки раздаются из залы?

– Это новая песня Бузовой из телевизора, – ответила Мухина-младшая, – пойду переключу.

– Если вы умудритесь надеть на неё красную шапку, я с удовольствием её сожру.

– Да он еще и с чувством юмора, – восхитилась мать Мухиной, – дочь, оставь его у нас, лишним не будет.

…Волка отмыли ромашковым шампунем («АААА!!! Мои глаза!!! Это не ромашка, это е***й асфальт!!! АААА!!!»), потом все вчетвером на сухую поиграли в преферанс (волк выиграл 75 рублей, а сын был пойман на жульничестве) и легли спать. Свернувшись клубком у дверей, волк погружался в сон, не зная, что будет дальше. Жрать Шапку-Мухину он теперь не может из чувства звериной благодарности. И что его ждёт? Что будет дальше?

…А дальше он отблагодарит Мухину по полной. Он отвадит от неё бизнесмена Денисова, учуяв на нём приторный запах секретаря-референта Аникеевой, оставшийся даже после душа. Он учует терпкий аромат первой в жизни её сына «травки» и так по-волчьи с ним побеседует, что тот будет стирать тюль и убирать в комнате до конца своих дней. И он учует еле уловимую, омерзительную вонь злокачественной опухоли в ноге Мухинской матери, что спасёт ей её безумную жизнь. Но это всё будет потом. А пока волк засыпал, иногда подёргивая здоровенной когтистой лапой.

…В это же самое время в недрах одного из старых парижских кладбищ бешеной шаурмой крутился в своём гробу Великий Сказочник Шарль Перро. Но волку на этот факт было совершенно насрать. А семье Мухиных – тем более.

Автор: Кирилл Ситников

2

Какая разница?

Pupsik

не в сети давно

Мы с Денисом искали местечко, чтобы уединиться. Ходили по Коломенскому парку, ходили-ходили и натыкались на такие же парочки, как и мы, искавшие романтики на природе. И не находившие, само собой. Потому что все укромные места были оккупированы либо одухотворенными художниками, воодушевленно малевавшими на своих холстах заводские трубы через Москву-реку, либо юными душами, печально сидевшими с видом вожделенного одиночества, а в тайне мечтавшими о том, чтобы в этих самых кустах на них совершенно случайно наткнулась не менее одинокая и преисполненная грусти вторая половинка.

Осознание того, что на природе уединиться не удастся, раздосадовало меня не на шутку. Денис был такой теплый и желанный; вечер благоухал петуньями и настурциями; и тут я вспомнила, что всего в паре километров от парка, в районе метро Каширская, есть старая заброшка – какая-то недостроенная еще с советских времен психиатрическая больница. Друг мой восторженно принял мое предложение, и вот мы уже мчались к пустой заброшке в надежде на долгожданную романтику.

Здание было серым снаружи и вонючим внутри. Романтическое настроение стало покидать нас уже на третьем этаже этой мрачной многоэтажки, которую мы, как люди взрослые и любознательные, решили изучить. Помимо обычного мусора, вроде бутылок и банок из-под не только безалкогольных напитков, там и сям валялись шприцы, а в дорожной рваной сумке копошились крысы, которые, совсем не испугавшись нашего появления, оценивающе уставились на нас своими слишком умными черными глазками.

— Пойдем отсюда, а? – попросил Денис благоразумно.

Но вечер же благоухал настурциями. Поэтому я твердо ответила:

— Нет! – и, гордо проскочив мимо крыс, продолжила поиски удобного места, способного распалить почти улетучившуюся романтику.

Обернувшись, я надеялась взять Дениса за руку, чтобы он не боялся, как я, — но его не было. «Дурацкий розыгрыш,» — подумала я и начала искать глазами, куда же мог спрятаться мой шустрый игривый друг.

Пробежав через ряд пустых помещений, я поняла, что игры Дениса мне совсем не нравятся. И я спустилась вниз. Встала у выхода из здания и стала ждать, когда другу надоест играть.

Надоели прятки ему быстро. Вскоре он вышел.

Но только это был не совсем он. Вроде бы он – а вроде бы и не он. То ли уши стали побольше, то ли нос стал слишком приплюснутым.

— Ты тут?! – облегченно воскликнул Денис. Но не совсем своим голосом. — А я бегаю, ищу тебя! Только отвернулся, а ты меня кинула! Ну и игры у тебя!

— У тебя игры не лучше, — пробурчала я, пытаясь вернуть в ноздри запах настурций взамен затхлой вони заброшки. Я внимательно присматривалась к другу. Все-таки впечатление было странное: как будто все было то же самое в нем, и в то же время все как будто стало по-другому. Только глаза его оставались по-прежнему добрыми и любящими. А все остальное было другим.

Дорога к дому была такая же, но не такая. Палатка, в которой мы по дороге туда купили воды, теперь, по дороге обратно, была не того цвета. И стояла чуть дальше, как мне показалось. И деревья росли не там. И раздвоенной березы, которую я рассматривала по дороге туда, теперь не было совсем. Вместо нее торчал старый пенек. «Что за фигня,» — подумала я.

И тут я заметила, что Денис тоже исподтишка странно смотрит на меня.

— С тобой все в порядке, Светуль? – спросил он.

— Чего? – тщетно пытаясь быть игривой, переспросила я. – Это кто «Светуля»?…

— Свет, хватит дурить, — нахмурился мой друг.

— Денис, тоже хватит дурить, — рассердилась я.

— А кто такой Денис? – всполошился он.

Я вытащила из кармана сотовый и начала демонстративно листать контакты, чтобы показать ему, кто такой «Денис». Он и есть Денис, кто же еще… Но никакого Дениса в списке моих контактов не было.

— Позвони мне, — раздраженно попросила я. – У меня контакты сбились, нет твоего номера…

Какое еще объяснение я могла найти в тот момент? И он позвонил. Высветившись на экране, как «Паша».

— Паша?… — осевшим голосом переспросила я в пространство.

— А кто же еще, Свет, а? — участливо спросил Паша, который почему-то больше не был Денисом. Моим любимым, единственным Денисом, с которым я познакомилась год назад.

Мы присели на скамеечку, и Денис, то есть Паша, побежал за валидолом. Ну хоть валидол в этом мире не изменил своего названия. Пока друг бегал в аптеку, я дрожащими руками вытерла салфеточкой пот, обильно стекавший по моему лицу. Потом вытащила свой паспорт из сумки. Открыла его. И минут пять рассматривала свою фотографию и свое имя. Светлана? С какого привета я теперь Света? Если я всю свою сознательную жизнь отзывалась на Марину? На фото в паспорте была я. Но не совсем я. Вроде бы я. Но не совсем. Уши были побольше, что ли… Или нос поприплюснутей. Я ощупала себя руками. Вроде я. А вроде – нет. Шрам на локте был на прежнем месте. Но только на правой руке. А с утра был на левой. Главное – дата рождения была на месте. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным. Но номер паспорта шел в обратной последовательности.

Как постепенно выяснилось, здесь все примерно то же самое, что и было в моем прошлом мире. Только солнце встает не на востоке, а на западе. И на дорогах движение левостороннее, а не правостороннее. И еще кое-какие интересные аномалии обнаружились, вроде родинки у мамы на правой щеке, а не на левой. В общем, почти что зазеркалье какое-то. Поначалу сложно было друзей-подруг-родственников по новым именам заново выучивать. И свою «Москву» называть «Мысквой» тоже было тяжко… В остальном я быстро сориентировалась. Трудновато лишь было к зеленоватому небу по вечерам привыкать. Все время на него пялилась – красота неписанная. Да и мороженое у них почему-то повкусней оказалось.

Я не раз потом забиралась в эту заброшку. И не два, и не три. Но потом перестала. Какая разница – Паша или Денис? Ведь глаза у друга по-прежнему любящие и добрые. Он у меня единственный и неповторимый. Самый любимый. Во всех мирах этой Вселенной…

1

День, как мир — не вечен

Эвиллс

не в сети давно

На облака любуешься сквозь мысли.
Картины видишь в облачных узорах:
Охоту егерей, оскалы рыси.
И замки и принцесс в лихих раздорах.

На корабли, плывущие в закате,
Любуешься и на русалок дивных.
Пиратов видишь, бредящих о злате.
И рыцарей в доспехах зришь старинных.

Крадётся, всё темнее, плавно вечер.
И звёзды зажигаются, мерцая.
Вновь канул в бездну день, как мир не вечен.
Ночь близится печальная и злая.

И облака спускаются всё ниже.
Приносят сны из приграничья Нави.
А в роще соловьи поют всё тише.
И призраки летят сквозь путы яви.

Сгущаясь, облака несут кошмары,
Чудовищ злых и ужас леденящий.
И всадников, летящих как пожары.
И приговор душе твоей пропащей!

Вот — станут облака туманом зыбким.
Он вспыхивать начнёт багровым светом.
Обволочёт твой разум смогом липким.
За то, что насмехался над поэтом!

И щупальца зловещего тумана
Проникнут в сердце, кровь твоя прольётся.
Туман багровый треснет, как Гондвана!
И лавой по планете растечётся…

Любуйся облаками, коли сможешь.
Но знай, они туманом обернутся.
Меня ты зря насмешками тревожишь.
Судьба тебе — в посмертии проснуться!

1

Троблины

Эвиллс

не в сети давно

Профессор Дурекуров, торжествующе похихикивая, шёл по коридору.
Его лиловые очки надменно поблескивали. Жиденькая, седая бородёнка развевалась, подобно рваной паутине.
В правой руке он держал увесистую папку с докладом о проделанном эксперименте,
в левой руке у него был зажат неизменный талисман — фарфоровый паучок.
Подойдя к двери кабинета академика Мордоворотова, Дурекуров разжал левую руку и угрожающе вперил взгляд в ни в чём не повинного паучка.
«Ну Властидай, не подведи меня на этот раз! — зловещим шёпотом процедил сквозь вставные зубы профессор.
Паучок насторожённо молчал.
Поцокав языком и спрятав талисман за пазуху, Дурекуров храбро постучал в дверь.

Из встроенного микрофона, расположенного по латунной табличкой: «Академик Р.Р.Мордоворотов.» донёсся жеманный голосок секретарши: «Обожди, старый хрыч, щас он тебя примет!»
Дурекуров поморщился и задёргал кончиком носа от такого хамства, но не удивился.
Далеко не в первый раз он являлся к Мордоворотову, принося отчёты о провальных экспериментах. А те что удавались, впоследствии были безнадежно испорчены возникшими непредвиденными обстоятельствами.

«Заходи уже, горе луковое, академик ждёт. Чем на этот раз ты его собрался выбесить? — развязно ляпнула большегрудая секретарша Обнаглеева.»
Профессор не удостоил нахалку ответом.

Академик Мордоворотов угрюмо сидел в виброкресле и делал вид, что ему интересен визит неудачника Дурекурова.
Кресло, включённое в режим массажа, задумчиво подрагивало и делало вид, что успокаивает нервы академика.
«Ну?!» — осведомилась туша в кресле.
Дурекурову показалось, что это «Ну?!» чертовски похоже на хрюканье матёрого борова.
Профессор дурацки хихикнул.
«Чё ты ржёшь, полудурок юродивый?!» — вскипел начальник. — «Быстро докладывай о своём идиотском экскременте! И вали на-фиг! Видеть тебя уже осточертело!» — добавил, багровея, академик.
Профессор Дурекуров деликатно кашлянул и уточнил: «Вы имеете в виду эксперимент?»
«И чё?!» — рявкнул Мордоворотов.
«Но Вы-же сказали «…о…..экскременте!…» А эксперимент и экскремент не одно и то же. Экскремент — это, прошу меня извинить, фекалии.
Академик презрительно фыркнул: «А твои дурацкие эксперименты — и есть самые настоящие фекалии. Ты, кретин, уже лет двести мне ими мозг загаживаешь. Быстрее докладывай и выметайся ко всем чертям!»

Кресло хрюкнуло, мигнуло датчиком и перестало вибрировать.
Профессор Дурекуров тяжело вздохнул и мысленно крикнул своему талисману: «Пожалуйста!»
Дрожащими руками он открыл папку с докладом.
«Ты чё, дебил, всё это мне читать собрался?!» — прогромыхал Мордоворотов.
«Результат экскремента своего озвучь вкратце и рули отсюда!»
«Эксперимента…» — поправил шёпотом Дурекуров.
Академик зарычал.
Фарфоровый паучок Властидай ни чем не мог помочь своему хозяину.

Отчаянно икнув, профессор Дурекуров торжественно провозгласил: «Вот! Мною выведен новый, удивительно полезный вид существ. Троблины!»
«Чё — блины?» — не понял Мордоворотов.
«Да не блины, а зверюги такие, троблины. Это результат скрещивания двух видов: троллей и гоблинов, с применением мутагена, улучшающего интеллект.» — пояснил, шмыгнув носом, профессор.
«А на-фига они сдались ….блины эти твои?» — осведомился академик.
Дурекуров осмелел: «Незаменимые они существа! Могут использоваться в качестве бесплатной рабочей силы, выдерживают тяжёлые климатические условия, прекрасно переносят космические перегрузки. Могут выполнять команды. Размножаются быстро. С их помощью мы можем захватить всю галактику!»
«Дай-ка в папку глянуть.» — заинтересовался толстяк.

Пролистав документы и пробежав взглядом несколько страниц, Мордоворотов удивлённо констатировал: «Похоже, на этот раз, ты, Дуремаров, действительно создал что-то полезное. Молодец!»
«Не Дуремаров, а Дурекуров…» — робко уточнил профессор.
«Всё равно, молодец.» — покровительственно улыбнулся Мордоворотов.
И деловито потирая руки, важно добавил: «Ну давай, показывай своих …блинов. Как их? Троблинов.»
Повеселевший докладчик пафосно произнёс: «Мои великолепные детища, результат величайшего в истории эксперимента, ожидают Вас, уважаемый Разудал Растерзаевич, в моей лаборатории, пройдёмте.»
Академик с подозрением покосился на раздухарившегося профессора. Хмыкнул, пожал плечами. И вальяжной походкой прошествовал к двери кабинета.
Дурекуров поспешно рванулся вперёд начальника и подобострастно открыл ему дверь.

Секретарша Обнаглеева, прервав своё кофепитие, зыркнула на подхалима сквозь ярко-синие контактные линзы и презрительно протянула: «…ляа-а-а, дебил…»

Протиснувшись в лифт, вслед за своим необъятным начальником, профессор нажал кнопку цокольного этажа.
Лифт предательски скрипнул. Один из тросов лопнул со звоном. Но кое-как, дрожащая кабина довезла позеленевшего от страха Дурекурова и ничего не заметившего Мордоворотова по назначению.

В лаборатории, словно в гигантском муравейнике, было постоянное движение.
Троблины — ушастые существа, покрытые густой, бурой шерстью с сероватым оттенком, сверкая жёлтыми глазищами, увлечённо что-то мастерили.
Те, кто был поленивее — сидели в интернете, используя дорогие айфоны. Писали гаденькие отзывы, ставили дизлайки, запускали вирусные программы на сайты, воровали деньги с интернет-счетов. Они, по видимому, представляли собой интеллигенцию среди троблинов.
Самки возились с детёнышами.
Те чудовища, что поздоровее комплекцией, жрали всё, что можно сожрать и пили всё, что имело градус.
Самые внушительные по габаритам — качали мускулатуру, дрались и зловеще хохотали хриплыми, низкими голосами.
«Ну и бардак!» — академик аж присвистнул.

К учёным, угрожающе подошёл крупный самец с чёрным пятном на морде.
Смерив презрительным взглядом Мордоворотова и спрятавшегося за его спину Дурекурова, он прорычал: «Припёрлись, значит, голубчики!»
И повернувшись к чуть притихшим троблинам, громогласно изрёк: «Повелеваю изготовить из этих челавекаф-ф-ф чучела!»

Мордоворотов только и успел пробухтеть: «Чё за…?» И тут-же оказался схвачен мощными зверюгами.
Дурекуров прытко ломанулся к двери, но его тоже поймали.

Секретарша Обнаглеева, увидя в монитор на пульте у академика, что происходит, мрачно заметила: «Вот они, последствия эксперимента… Надо валить отсюда!»

Орущего, словно раненный вепрь, академика Мордоворотова и жалобно хныкающего профессора Дурекурова, троблины, злобно щёлкающие длинными, острыми зубищами, волочили на операционные столы.
Вожак с чёрным пятном на морде, саркастично ухмыляясь, «успокаивал» учёных: «Мы увековечим вас. Вы оба станете не просто чучелами, а памятниками, олицетворяющими начало новой эры.
Детёныши будут возлагать к вам цветы и выть песни, прославляющие науку!»

«Отпустите нас! Варвары! Ничтожества!» — орал, безумно выпучив глаза, Мордоворотов и тщетно пытался вырваться из цепких, когтистых лап омерзительных тварей.
«Меня отпустите, пожалуйста! Я-же ваш создатель…» — завывал, плача и всхлипывая Дурекуров.

Охранник Егорыч уже отметил День полиции и сладко дрых в мониторной.

Тем временем, секретарша Обнаглеева, не допив свою очередную чашечку кофе, со скоростью кенийского марафонца, улепётывала к машине. Её гнал непреодолимый страх.
«Эти монстры живьём выпотрошат кого угодно! Надо скорей сообщить в полицию!» — пронеслось в голове перепуганной любовницы Мордоворотова.
Истерично давя на педаль газа и с трудом руля одной рукой, другой она набирала номер полиции на айфоне.
«Алё, полиция? Помогите! В Институте Секретных Исследований случилась катастрофа! Выведенные в результате эксперимента существа — троблины вышли из под контроля и схватили академика и профессора. Они их разорвут! Помогите!» — истошно орала Обнаглеева.

Голос на том конце трубки, хохотнув, ответил: «Чё — блины?! Вы, дамочка, чего? Обкурились? Нашли время прикалываться! День полиции, праздник!»
И связь прервалась.

А в лаборатории — уже вовсю трудились троблины над изготовлением чучелов из несчастных учёных. Чудовища изобрели новый способ сохранности останков, при помощи изобретённых ими химических формул.

Вожак с чёрным пятном на морде составлял план захвата мира. И думал: «Хорошо, что профессор не пожидился на мутаген, радикально увеличивающий наши интеллектуальные способности. И размножаемся мы быстро.»
Заметил лежащего на полу фарфорового паучка.
«И как эта штука не разбилась? Прикольно выглядит!»

Паучок Властидай заговорчески смотрел на своего нового хозяина. Вот ему — талисман согласен помогать. Паучку, как ни странно, троблины показались симпатичными.

Черномордый вожак подобрал фарфоровую фигурку и засунул в карман жилета, отнятого им у профессора.

Троблины размножаются быстро. Люди не верят в них. А ведь монстры научились принимать человечий облик! Их становится всё больше. Возможно, в ближайшем будущем, они поработят всю планету.

Таковы ужасные последствия эксперимента профессора Дурекурова.

1

Разочарование

Pupsik

не в сети давно

Огромное белоснежное яйцо было выше человеческого роста, а чтобы его обхватить, потребовалось бы не менее пяти человек, как казалось Мудрейшему Волхву. Наверное, он преувеличивал. Но яйцо и правда было большим. И оно было живым. Волхв почтительно приложил ладони к скорлупе и склонился в поклоне, прижавшись к ней лбом. Все его тело пронзила горячая пульсация, исходившая от яйца.

Величественный Дракон, всего неделю назад сотворивший это самое яйцо, грозно раздувал наполненные жаром ноздри, еле сдерживая порыв растоптать как клопа Мудрейшего Волхва, имевшего доступ к его детищу по Безотзывному договору. Этот Договор, заключенный между драконами и родом человеческим много сотен лет назад, заставлял Дракона сомкнуть пасть и лишь с едва сдерживаемой яростью желтых глаз взирать на ритуалы, которые Волхв проделывал с яйцом. Проснувшийся в Величественном Драконе родительский инстинкт делал его весьма опасным животным.

Драконам нужна была человеческая душа – чистая и непорочная. Хотя бы раз в год. Всего одна. А людям нужен был покой для выживания – в течение всего года. В этом-то и состоял их Безотзывный договор.

Драконы были территориальными животными: огромные и огнедышащие, они разделили самые благоприятные для обитания земли между собой и рьяно охраняли свои владения. Людям не оставалось ничего другого, как воспользоваться этим удачным обстоятельством во избежание войн между соседями, жившими на других землях под крылом у других драконов.

Между драконьими территориями процветала торговля, развивались ремесла, и в целом люди чувствовали себя в безопасности. Не нужно было тратить ресурсы на содержание армий; а звонкой монетой в разных землях считались молочные зубы драконышей.

Конечно, во избежание вандализма, терроризма и брожений умов, за соблюдением морали в обществе строго следили Жрецы.

Драконам поклонялись; на их суд приводили тех, кто совершил преступление. И дракон либо открывал свою пасть и сжигал преступника дотла, либо миловал его, немного обдувая жаром из ноздрей для профилактики.

Из драконьих костей строили жилища; шкуры одного почившего дракона хватало, чтобы покрыть крыши домов одного небольшого селения.

Кормить дракона тоже было ненакладно: корова в неделю делала его сытым и довольным. Ну, еще драконы, чтобы не забыть охотничьи навыки, периодически вылавливали в своих лесах оленей, диких кабанов и отгоняли волков от жилищ людей.

Жизнь драконов была долгой: согласно старинным свиткам, она составляла около пятисот лет. За сотню лет до своей кончины дракон поглощал две человеческие души – как правило, близнецов – и производил на свет драконыша. По достижении совершеннолетия своего чада старый дракон спокойно уходил в мир иной, а люди продолжали кормить и холить своего нового покровителя.

В целом, обе стороны – и люди, и драконы – были вполне довольны своим безбедным существованием.

Волхв понимал, что чувствует Величественный Дракон и старался закончить все побыстрее. Наконец, яйцо затряслось мелкой дрожью, от которой закачалась болотистая почва под ногами Волхва. Под толстой скорлупой впервые шевельнулся Драконыш – это был знак: Волхв свое дело сделал! Часть его человеческой души, вложенная в яйцо, воззвала к жизни новую, драконью, жизнь.

Почти без сил, Волхв опустился на колени, тут же подхваченный услужливыми Жрецами.

В это время Величественный Дракон успокоился, осознав, что его чадо будет жить, и что люди по-прежнему будут кормить его своими коровами и человечьими непорочными душами. Причем в ближайшую сотню лет, пока будет подрастать драконье чадо, а старый дракон будет доживать свой век, душ потребуется в два раза больше: одна душа – для Величественного Дракона, и еще одна – для его Драконыша.

Обряды человеческих жертвоприношений балансировали отношения между обеими сторонами: драконы получали свое «топливо» — эликсир жизни, позволявший им благополучно существовать, а люди не истребляли драконьи яйца, как это было до заключения Безотзывного договора, в попытке остановить драконью рождаемость ради собственного выживания. Ведь драконы в ту пору рождались один за другим, как только половозрелая особь добиралась до какой-нибудь лишней человеческой души, случайно попавшейся на ее пути.

Жрецы помогли обессилевшему Волхву взобраться на телегу. Вверх по склону заросшего ельником оврага, в котором проходил ритуал, Мудрейшего несли на руках. О езде верхом в таком состоянии не могло быть и речи. Возница хлестнул лошадей, и телега с натужным скрипом забороздила грязь колесами.

Когда, наконец, после долгой ругани, молитв и усердного кряхтения телега взгромоздилась на дорогу и весело покатилась по гладким молочно-белым плитам, Волхв открыл глаза. Он прислушался к своим ощущениям. Нет, дракон сейчас уже не мог его слышать. Тогда Мудрейший позволили себе расслабиться. Звероящер даже не представляет, что на самом деле он позволил себе сделать с его детищем…

Ведь задачей Волхва было блюсти свою непорочность, о которой заботились не только Жрецы, выставившие охрану вокруг его кельи, но и сам Дракон. С детства Волхв был посажен под замок: изоляция от общества исключала любые соблазны в его жизни. Чтобы сделать его Мудрейшим, Жрецы с пеленок обучали его грамоте и счету. В итоге он почти без описок переписывал древние рукописи, а также безукоризненно вел бухгалтерию Жрецов.

И все ради того, чтобы вдохнуть часть души Мудрейшего Волхва в Драконыша, чтобы тот обрел жизнь и – самое главное – разум. Непорочность была нужна всего лишь для того, чтобы Драконыш родился здоровеньким. Ведь раньше, когда драконы питались кем ни попадя, у них был целый букет болезней: об этом Волхв прочел в одном древнем трактате о драконьих недугах. Каждый человеческий грешок плохо отражался на продолжительности и качестве их жизни, да и на характере в целом. Но к самым тяжелым и непредсказуемым последствиям приводил грех, который заключался в нарушении Священного обета.

А ведь именно Священный обет и нарушил Волхв. Никому и в голову не приходило, что за двадцать лет своего вынужденного одиночества он прокопал туннель из подвала своей кельи в людской мир. Ложкой.

Оказавшись впервые за пределами своей клетки (как Волхв именовал свою келью), он увидел огромное пространство, от которого у него защемило сердце и засосало под ложечкой. Он не хотел нарушать тогда Священный обет, который состоял в запрете на любые контакты Волхва с человеческим миром. Все, что он тогда хотел, — это лишь одним глазком взглянуть на Пространство – какое оно?

Пространство превзошло все его ожидания. Он бегал по равнине за тенью от облаков, раскинув руки, и орал во всю глотку. Но только про себя, молча. Не дурак же он был выдавать себя страже, стоявшей день и ночь у порога его клетки.

Но потом, спустя несколько недель, любопытство взяло свое. И Волхв отправился исследовать открывшиеся перед ним просторы. Звуки детских голосов – и еще каких-то нежных голосов – и рев коров – и крики петухов – все это звало и манило Волхва. «Только одним глазком, без личного контакта», — говорил себе Волхв, одновременно взывая молитвами к Величественному Дракону с просьбой о помиловании.

Он начал осваивать мир людей во время ночных вылазок. Он подкрадывался к человеческим домам, и его слух улавливал то игры детей, то ругань взрослых, то веселые звуки застолья, то колыбельные песни матерей, то жаркие слова любви в спальнях.

«Так вот чего я был лишен, сидя в келье, — думал Волхв. — Но что же во всем этом такого уж порочного?..»

Наконец, он отважился появиться среди людей днем. «Только без личного контакта, чтобы до конца не нарушить Обет, который я еще могу отмолить обратно!» — пульсировало в голове Волхва. Но не коснуться тела другого человека в рыночной давке было невозможно. Впрочем, в теле другого человека Волхв тоже не почувствовал ничего порочного.

— Красавчик, — вдруг услышал Волхв, — приходи-ка ко мне сегодня ночью! – и зеленоглазая рыжеволосая девушка игриво протянула ему свою визитку.

— Да? – не понял Волхв.

— Вот и славно, — воскликнула девушка и тут же исчезла в толпе.

Волхв не совсем понял, что именно произошло, но желание последовать словам девушки привело его ночью в уютный домик на окраине городка.

Девушка была бодра и весела, и он щебетала что-то не совсем понятное Волхву. Единственное, что он уловил – что она была Жрица любви, и что в этом году подходит ее очередь для того, чтобы произвести на свет Непорочную душу для Величественного Дракона. И что это большая честь для нее. И что Волхв может ей в этом помочь, причем прямо сейчас.

— А драконы размножаются без партнеров, как лягушки, — невпопад брякнул Волхв.

— Зато жрут младенцев, как волки, — усмехнулась девушка.

У Мудрейшего помутнело в глазах. Оказывается, люди готовы на мелкие жертвы ради выживания и безбедного существования общества в целом. Для поддержания сложившегося порядка существуют Жрецы, которые посадили его в келью, чтобы его душой расплатиться за жизнь Драконыша. Ведь уже через месяц Драконышу суждено появиться на свет, и он поглотит Волхва с потрохами, чтобы жить дальше и стать Величественным Драконом.

Общество руками Жрецов забирает младенцев у Жриц любви, предлагающих свое тело каждому встречному и поперечному, ради кормления Дракона.

— Расскажите поподробнее о себе, — попросил Волхв девушку.

— Ну нет, — рассмеялась она невеселым смехом. – Я не хочу потом попасть на суд к Величественному Дракону. Лучше уж я откуплюсь от него своим ребенком.

Волхв отдал девушке связку молочных зубов драконыша, которых у него в келье было в избытке. Девушка, округлив глаза, стремительно выхватила гонорар, который ей так и не пришлось отрабатывать, и быстро захлопнула дверь за спиной Волхва.

После этого происшествия Волхв начал осваивать таверны, перепаивать случайных собеседников брагой и выслушивать от них их истинные мысли, идеи и помыслы.

Так вот каков мир на самом деле. Кто-то хвалился своими любовным победами; кто-то, не будучи в состоянии удержать свой секрет в себе, поведал Волхву о том, как ловко ему удалось отравить тещу и завладеть ее имуществом.

Главное, что усвоил Волхв, это то, что связки драконышевых зубчиков творят с людьми чудеса, заставляя их петь и танцевать, кукарекать, вставать на уши и бегать голыми вокруг таверны…

Наконец, Волхв пресытился людскими развлечениями вдоволь. До такой степени, что в одну прекрасную ночь он вдруг обнаружил, что не в состоянии выйти из своей кельи. Он больше не называл свой дом «клеткой». Он стал для него «убежищем». Здесь он чувствовал себя в безопасности; только здесь он мог ощутить изначальную чистоту и непорочность мира.

Оставалась неделя до появления Драконыша на свет. Волхв сидел в келье, постясь и молясь. Его душа будет принесена в жертву ради благополучия всех жителей на драконьей территории. Был ли он к этому готов? – скорее да, чем нет. Ему был неинтересен мир людей. Слишком долго он прожил в одиночестве, чтобы вероломно сбежать и оставить свое главное предназначение невыполненным. Волхв был на самом деле мудрым человеком, и к тому же очень ответственным.

Он предстал перед яйцом в положенный час. Он прижался всем телом к дрожащей скорлупе, которая вот-вот должна был треснуть, и перед тысячами собравшихся на церемонию людей должен был появиться на свет Драконыш.

Но ничего не произошло. Яйцо перестало дрожать. Толпа застыла в немом ужасе. Величественный Дракон издал страшный вой и выплеснул свой гнев… в небо. Только часть искр из огненного столба, как от фейерверков, достигла людей. Кто-то упал в обморок, кто-то пустился в панику. Случилась давка, кто-то из беременных принялся рожать. В общем, люди выдали на смерть Драконыша обычную человеческую реакцию.

Дракон подхватил Волхва и принес его на вершину горы.

— Зачем ты сделал это? – прошипел Величественный Дракон. – Зачем ты отравил меня и мое чадо своим Разочарованием?

— Я… не хотел, — вот и все, что мог ответить Мудрейший Волхв. – Честно, не хотел. Я думал, ты не заметишь. Я так старался найти в этом мире хоть что-то, достойное веры. То, ради чего мне хотелось бы жить.

— Я сам виноват, — прошептал Величественный Дракон, теряя силы. – Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, — усмехнулся он, уже не в силах поднять могучую морду от земли. – Мне надо было лучше охранять тебя…

— Прости, — неуверенно сказал Волхв.

— Пошел ты, — ответил Величественный Дракон с последним вздохом. И застыл. Навсегда.

И Волхв пошел. В другие земли. Он был ученым человеком и всегда мог прокормить себя сам. Но никогда в жизни он никому не раскрыл секрет о том, как убить дракона. Он сохранил свою тайну ради процветания и благополучия человеческой расы.

Тем временем на земле, покинутой им навсегда, переполох понемногу улегся. Жрецы обнаружили туннель, прокопанный Волхвом, и залили его бетоном, заодно забетонировав весь пол кельи. Чтобы следующим волхвам было неповадно.

Жрецы заключили союз с Величественным Драконом из соседней земли, предоставив ему пару своих младенцев, чтобы тот снес два яйца и передал одно из них им. Таким образом, порядок был восстановлен.

Во благо всего человечества.

1

Дьявол и алхимик

Эвиллс

не в сети давно

Мой алхимик, снова ты колдуешь
В комнатке таинственной своей.
И себя мечтаньями врачуешь.
И хоронишь множество затей.

Победить желаешь ты Природу!
Золото создать из миражей.
Не во благо своему народу,
Но для счастья собственных детей.

Чертишь ты немыслимые знаки.
Теплится надежда, как свеча.
Кто как ты — такие-же маньяки.
И не знают Время-палача.

Реки вспять когда-то развернули,
Горы в пыль по ветру разнесли!
Но они себя-же обманули.
Золото создать и не смогли.

Формулы из красочных видений
Зажигали кровью в час ночной.
Ты умнее их. Ты мрачный гений!
Ты один беседуешь со мной.

Расскажу тебе секреты злата,
Как его создать из миражей.
Нет в тебе морального разврата.
Золото желаешь для детей!

Им, родным, желаешь только счастья!
Чтоб не знали горя и нужды.
От кого ещё им ждать участья?
Дети — лишь тебе твои нужны.

Так случилось, так печально сталось,
Их родня погибла. Но не ты.
От кого ждать помощи осталось?
Детям. В них одних твои черты.

Вот смотри, мой дым-туман клубится.
Формулы секретные — все в нём.
Их ты запиши, чтоб насладиться,
Тем, что совершишь однажды днём.

Знаю ты найдёшь ингредиенты.
Мысли все материальны. Да!
Формул злата жаждут конкуренты.
Повторить не смогут никогда!

Лишь достойным злато отзовётся.
И придёт в реальность из мечты.
Родовое древо разрастётся!
И не будет бедственной черты.

Вырастут ответственными дети.
И постигнут знания твои.
Будут их дома по всей планете.
В новой эре Золотой Зари!

1

Красная шапочка выросла

Эвиллс

не в сети давно

Шорох крыльев неистово-трепетный
Вновь доносится сквозь полумрак.
Прилетел мой поклонничек ветреный!
Упырина, мажор и дурак!

– Галька, вредина, дрянь белобрысая!–
Снова мне беспардонно кричит.
– Что ж брехала ты всем, что, мол, крыса я?!
Ишь обиделся он, паразит!

— Галька, стерва ты, совесть посеяла!
Сплетни ты распускаешь зачем?
Месть коварную что ли затеяла?!
Изменял я тебе? Скажешь — с кем?

Я к тебе возвращаюсь, желанная!
Ты же смотришь с обидою вновь.
Ты капризная, непостоянная!
Кстати, голоден я. Где же кровь?

Ах, он хочет попить вволю кровушки?!
Как меня он замучил, подлец!
Боль моей непутёвой головушки!
А ведь звал же меня под венец.

Не лететь ему больше по небушку.
Изловила того упыря!
Плоть его я размажу по хлебушку.
Льётся крови евонной струя.

Откусила ему я головушку!
Гад, изменщик, нахал и подлец!
Пью его упыриную кровушку.
Лучше с волком пойду под венец!

1

Приключения искорки

Эвиллс

не в сети давно

В сумрачном лесу, на большой поляне, горел разбойничий костёр. В антрацитово-чёрное небо взлетали сотни искорок, стоило кому-то из разбойников подкинуть хворост.
И вот, одна искорка взлетела выше всех! Её так вдохновляло чувство полёта! Малютка летела и думала: «А ведь я — частица огня. Значит, я и есть огонь? Я — Огонь! Но почему же меня никто не замечает?»
Летела искорка всё выше и выше. И ей становилось всё холоднее и холоднее. «Как-же так?!» — думала искорка,– я — Огонь, мне нужно гореть и нести тепло. Почему мне так холодно?»
И она стала пытаться разгореться, но у неё ничего не получалось.

А внизу пылал костёр. Сёстры маленькой искорки, тоже искры, танцевали и пели в беспечном хороводе. Братья искорки, язычки пламени, подпевали им и мечтательно обволакивали всё новые ветки в костре. Огонь гудел басом своим детям про то, что не нужно улетать далеко от семьи, в мире так много опасностей! Мать, Огненная фея, пела старинную песню их рода и задумчиво улыбалась звёздам.
Звёзды хитро подмигивали сквозь вуаль сказочного тумана и наблюдали за маленькой искоркой, которая возомнила себя Огнём.

Но маленькая искорка — не Огонь. И она стала гаснуть. Вместо полёта началось падение! Но искорке повезло. Она упала в воронье гнездо. Там были старые перья, сор и золотая серёжка, украденная когда-то вороной у девочки на прогулке. Самое главное — в гнезде были запасы волшебной, сушёной травы! Ворона была ведьмой и держала дома припасы для колдовских зелий.
Искорка начала пробовать волшебные травы. Она ярко вспыхнула и превратилась в огонёк!
«Теперь я точно огонь! Не сам Огонь конечно, но всё же…»

Ворона-ведьма тем временем подлетала к своему гнезду с авоськами, в которых лежали: тушка жирного зайца, новые травы с кореньями и очередная книжка о приключениях старого колдуна Владлена и его помощницы — чёрной кошки Даздрапермы.
Увидев какой-то подозрительный огонёк у себя дома, ворона прокаркала:
– Ёкар-р — макарёкар-р! Это что же, гр-раждане, пр-роисходит?! Кар-раул! Пожар-р!

Искорка-огонёк смутилась и сказала:
— Извините, уважаемая ведьма, я не знала, что это Ваше гнездо. А разве вороны летают по ночам?
– Сама же назвала меня ведьмой и ещё удивляешься, почему я летаю по ночам? Кыш отсюда, хулиганка! Хватит уничтожать мои запасы волшебной травы! Убирайся говорю, а то ты мне всё гнездо спалишь!

Искорка-огонёк сердито вспыхнула, но перечить ведьме не стала. Слетела она в чащобу лесную. И оказалась на сухом, старом пне.
А в пне том был домик лесного гнома. Гному не понравилось, что с улицы доносится страшноватое потрескивание и пахнет гарью! Бородатый вылез из пня и потрясённо уставился на разрастающийся пожар. Старичок испугался и завопил:
– Ай-беда, пожар! Домик мой горит!
Бросился гном со всей прыти к колодцу и начал доставать воду.

Молодому огню, бывшей искорке-огоньку, не захотелось быть потушенным.
Ярко полыхнув, он полетел прочь. Отчаянно ища своё призвание, молодой огонь летел всё быстрей! И нашёл он пещеру в глубине леса.

А там было логово сказочных драконов. Папа-дракон где-то охотился. Мама-драконесса учила своего сынишку-дракончика дышать пламенем.
Малыш недавно вылупился из яйца и ещё не умел летать, но дышать огнём его уже можно было научить. Мама-драконесса старалась изо всех сил научить дракончика выпускать огонь дыханием! Но малыш капризничал или просто ленился. В его дыхании возникали: картинки с феями, разноцветными единорогами, смешными гоблинами и троллями; то фрукты и пирожные с конфетами сыпались из пасти; то блёстки и стразы с пуговицами; даже были драгоценные камни и золотые самородки. Но ни малейшей искорки огня! Дракончик улыбался и хихикал. А мама-драконесса хмурилась и грозилась всё рассказать папе-дракону, когда он прилетит с охоты.

Молодой огонь вспомнил песню их Огненного рода, которую напевала его мама-Огненная фея и стал петь.
Мама-драконесса слушала и радовалась. А малыш-дракончик невероятно удивился и слушал, раскрыв пасть от потрясения!
Молодой огонь закончил петь волшебную песню самого Огня.

И тогда произошло чудо! Малыш-дракончик выдохнул красивый, огненный цветок!
– Наконец-то, мальчик мой научился дышать огнём! — восторженно закричала мама-драконесса, – Теперь, огненный певец, ты наш друг навсегда!

Так маленькая искорка, пройдя путь исканий, стала огнём-певцом. Нашла и малая частица Огня своё призвание! Теперь летает с концертами и выступает по всей Сказочной Стране. Красиво поёт огненные песни и приносит счастье. А пожаров не устраивает.

Сказку эту мне огонь-певец напел. И велел передать: надо верить в себя и помнить песни предков, тогда возможно отыскать своё призвание!

3

Долюшка Ивана (басня)

Эвиллс

не в сети давно

Иван-царевич жил когда-то.
И страшно невезучим был!
Ума ведь было маловато,
Хотя и вовсе не дебил.

А невезенье заключалось
Того Ивана, братцы, в том,
Что лишь под вечерок смеркалось,
Ловил он мух прежадно ртом!

Воображал себя он жабой.
И квакал, страшно матерясь!
Ему любиться-бы, да с бабой.
Чуть вечер — он садится в грязь!

И квакает и матерится.
И ловит мух в экстазе ртом!
Ему-бы с горюшка напиться.
Но басня, право, не о том.

Иван-царевич тот несчастный
Хотел жениться до-чертей!
Но кажда девка безучастной
К нему была, змеи лютей!

Одна невеста обварила
Того беднягу кипятком.
Другая пальцы прищемила
И отлупила молотком.

А третья, наглая какая,
Собак спустила, крикнув:»Фас!»
Вот невезение без края!
Ну не дают невесты шанс.

Всё потому, дурная слава
Вперёд Ивана тут и там.
Что он для разума отрава,
Что он дурак, грязнуля, хам!

Решил Иван, венец безбрачья —
Вот корень всех известных зол!
За что-же долюшка собачья?!
И ведьме кланяться пошёл.

-«Прошу, карга, ты помоги-же!
Тебе я златом заплачу.
А-то забвение всё ближе,
А я так дни свои влачу!

Старуха, слышишь-ли меня ты?!
Ну, расколдовывай скорей!
Сними венец ты мой проклятый.
Безбрачье — бич постылых дней.»

А ведьма мрачно отвечала:
«А ну-ка выкуси мой шиш!
Культуре научись сначала.
За что ты бабушке хамишь?!

Меня когда-то оскорбил ты!
Такой обиды не прощу.
Твоей судьбы все карты биты.
Безбрачьем вечным отомщу!

Когда красавицей влюблённой,
Тебе открылась, отдалась,
Меня ты выгнал обнажённой!
Толкнул меня ты нагло в грязь!

Травил собаками своими!
Дубиной шут побил меня!
(Царевичи бывают злыми.)
Теперь жабьё тебе родня!

Ты в жабу ночью превращайся
И квакай вечером, урод!
И мухами ты наслаждайся.
Тебя не расколдую! Вот.»

…Закончил дни Иван в дурдоме.
Его нисколечки не жаль.
А ведьма -что? Теперь в-законе.
И ей не ведома печаль.

Мораль у басни сей такая:
Подумай прежде чем хамить!
Вдруг ведьма встретится презлая?
И будешь как Иван скулить.

1

Двойная реальность

Rada

не в сети давно

Реальность раздвоилась на остановке, куда подъехал автобус, чтобы взять пассажиров, а мне было влом бежать, чтобы успеть на него. Я намеренно пропустила этот автобус в надежде, что за ним скоро приедет другой. В принципе, так и случилось: через минуту я уже сидела в теплом салоне; хотя мне и пришло в голову, что, если бы я все-таки совершила над собой усилие и побежала, то, придя домой пораньше буквально на несколько минут, я еще успела бы позвонить на фирму и записаться на последнее собеседование. Я уже прошла два этапа отбора, оставался лишь третий. Телефон был записан на бумажке, которая осталась лежать дома на кухонном столе. Я забыла взять ее с собой, чтобы позвонить на эту фирму с работы, которую я мечтала поменять. Ничего, завтра позвоню.

 

Протерев заиндевевшее окошко, я стала рассматривать из автобуса красоты зимы. И тут я увидела… СЕБЯ! «Я» неслась во весь опор через пешеходный переход на зеленый светофор, который уже гас. Но я – моя вторая «я» – успела! И, пока я доехала до остановки, «я» уже вбежала в мой же подъезд.

 

Почему я была так уверена, что это – «я»? Да потому что, помимо моего лица, на «мне» были все мои вещи. В том числе, золотистая и единственная в Москве сумка, которую мне привезли из Японии в подарок. Вряд ли в моем же подъезде, где я практически всех знаю, живет кто-то, кто вылитая я! Да еще и носит «мою» сумку.

 

Кстати, увидев «себя» с «моей» же сумкой, я, конечно же, первым делом спохватилась и посмотрела, на месте ли моя. Конечно, вот она, лежит на коленях, с моими вещами внутри.

 

Сердце у меня колотилось, как бешенное.

 

Открыв трясущимися руками замок входной двери, я ворвалась в свою квартиру… Тишина. Никого. Свет выключен.

Галлюцинация?…

 

Утром я первым делом набрала номер телефона, записанный на бумажке, которая лежала в кухне на столе. Мне ответили, что я опоздала: надо было звонить вчера, потому что ту, которая позвонила вчера, они только что собеседовали, и она уже сидит за своим рабочим столом.

— Это Мария Дудикова?! – почти гневно выкрикнула я свои собственные имя-фамилию, подчинившись непонятному безумному порыву.

— …мы не даем такую информацию! – настороженный, строгий и удивленный голос на другом конце. – Вы ее знакомая?…

Я бросила трубку.

Сердце колотится, щеки красные.

 

Мысли крутились вихрем в моей голове. Словно кто-то украл что-то важное из моей жизни. Ведь если бы я устроилась работать на эту фирму, то я, может быть, вышла бы замуж за того самого программиста, который сидел в углу и сверлил меня взглядом все время, пока я заполняла анкеты во время двух первых собеседований. Такой симпатяга. Может, это была бы любовь с первого взгляда. А еще я получила бы перспективы для профессионального роста, которых у меня нет на текущей работе. Возможно, я пошла бы дальше и стала начальником… Начальницей?…

 

Через неделю я не выдержала и позвонила на ту фирму – попросила к телефону Марию Дудикову. Мне сказали, что она тут больше не работает, кинули трубку. Перезваниваю: спрашиваю, где она? – Получаю чуть обиженный и завистливый ответ: ушла в другую, более успешную фирму. «И увела с собой нашего лучшего программиста!» — слышу ехидный девичий смех какой-то громкоголосой сотрудницы перед тем, как в трубке раздались короткие гудки.

 

Спустя месяц я услышала собственный голос по телевизору. Или мне так показалось?

Я метнулась к экрану. На экране красовалось мое собственное лицо, строгое и деловое, уверенное и при этом доброжелательно-открытое. Я – Мария Дудикова – в титрах именовалась «пресс-секретарем» успешной крупной айтишной компании.

Ого. Как «мне» хватило смелости туда отправиться работать?

Черт. Это же не «я». Я – тут, сижу перед телеком.

Сердце выпрыгивает из груди, щеки горят.

Руки трясутся. Кому рассказать об этом? Психиатру?!

 

Меня спас интернет. Там нашлась Мария Дудикова: точная моя копия. Моя прическа, мой голос, даже цвет глаз одинаковый. И передний зуб чуть кривоват – точь-в-точь как у меня. Нашла ее страничку в ВК. Точная копия моей. Разница незначительная: у нее половина друзей не совпадают с моими. Она «вычистила» тех, кто мне не особо нравился. Среди недавно добавленных – люди такого уровня, что мне и не снилось.

Внизу живота что-то кольнуло. Ерунда. Отпустило.

 

Пишу ей сообщение. Сумбурно. Стираю. Пишу опять глупость. Стираю.

«Мария, здравствуйте! Я – ваш “клон”». Ужас. «Вы – это я. Отдайте мне то, что забрали». Ужас?

Само собой, она пожаловалась в службу техподдержки. Они попросили меня больше не буянить.

 

Набралась духу, скидываю ее страницу своим друзьям, спрашиваю, как им это?… Они в недоумении: мол, зачем я им собственную страницу скидываю? Я же и так у них в друзьях. Спрашиваю, не видят ли они моих новых фоток? Там, где я в купальнике рядом с красавчиком-программистом? Они перезванивают, чтобы убедиться, что у меня не «белочка».

Я одиноко плачу и громко сморкаюсь в салфетки.

 

Теперь я регулярно отслеживаю ее новые фотки в ВК. Вот – ее свадьба. Вот – они на Бали. Вот – она на каких-то важных мероприятиях, с бокальчиком шампанского и неизменно рядом со своим программистом. Собака он ее, что ли?

 

Через полгода опять вижу ее по телевизору: она беременна, рядом сидит счастливый программист, который рассказывает, как благодаря своей жене додумался до создания чего-то там сверхнового и сверхценного в ай-ти индустрии. Тоже мне, «Цукерберг». Блин.

 

Внизу живота болит сильнее и сильнее. А, пусть. К врачу записаться надо, потом сходить, отсидеть в очереди, отпроситься с работы, а у нас там полный завал, который разгребать выпало мне, потому что половина отдела ушла в отпуск. Начальница не простит мне прогула.

 

Вскоре я вижу в новостях сообщение о том, как в Госдуме выступила с предложением Мария Дудикова. Открываю ее фото. Да, выглядит она неплохо. Для молодой мамы. Она пополнела, но ей это лишь к лицу. Она – это же я. Это я всю жизнь мечтала выступить именно с этим предложением в Госдуме. Почему «я» это делаю, но это – не я?

 

Психиатр. Но к нему надо записываться, а для этого – отпроситься с работы. С начальницей у меня сейчас натянутые отношения, не хочу просить у нее отгул ни на один день.

 

Внизу живота постоянно болит.

Поболит – и пройдет.

 

Не прошло. Лежу в скорой, загибаюсь от боли. Они ругают меня: зачем дотянула до такого? Дура, что ли?

 

Срочная операция. Неудачно. Сепсис. Врачи отводят взгляд, говорят, что послезавтра я встану и выйду отсюда на своих двоих. Но у меня хорошо со слухом: за дверью палаты речь идет о каталке в морг на послезавтра.

 

По радио передают, что Мария Дудикова – кандидат в президенты страны. Она заливисто рассказывает, что своим успехом обязана своему мужу, и что делает это ради своего маленького сына. И ради будущего всей страны, конечно. Черт бы ее побрал, эту Марию Дудикову.

 

Пишу ей в ВК мое последнее сообщение в жизни: «Сдохни, сука!». Может, поможет?…

6

С подснежниками

Pupsik

не в сети давно

И отправилась несчастная девушка в морозный лес, искать подснежники для злой мачехи…

— И без подснежников можешь не возвращаться, ведьма! — кричала ей в спину мачехина дочка.

Возвращаться Анютке и не хотелось…
Возвращаться в дом, в котором не сохранилось ни одной вещи, ни одной фотографии, что могли бы напомнить девушке о её ушедших родственниках и о её некогда счастливом детстве, — это всё равно, что добровольно отказаться от самой себя.

Но она осознавала, что и податься ей в эту морозную зимнюю ночь некуда.
Ветер пел сегодня совсем незнакомым строгим голосом, он ругал и стыдил Анну за неурочную и легкомысленную прогулку по лесу. Она же, погружённая в свои беспросветные мысли, куталась в старую бабушкину шаль и не слушала своего мудрого друга, шла наперекор ему. Её тяжёлое влажное дыхание разогрело шаль изнутри и разбудило задремавшие в сбитой пряже родные полузабытые запахи. Травами и ладаном пахла вся одежда бабушки. Чабрец и полынь тонкими, едва слышными нотками заговорили с Анной. Зашептали то, что нашёптывала ей когда-то бабуля, утешая и исцеляя от печалей и испугов:

— Как не ела с утра я ни маковки,
Да не пила ни капли от рос земли —
Так не грызть меня острым клыкам тоски,
Да чтоб слёзы умыть меня не смогли…

Улыбнулась невольно Аннушка своим воспоминаниям. А ведь и у неё сегодня во рту ни макового зёрнышка, ни капельки воды. Остаётся только чуть напрячь память и надеяться на то, что бабушкины нашёптывания сработают и помогут ей заснуть в ближайшем сугробе спокойно, без страха и боли.

— Что неведомо мне, мной непрошено,
То пусть ветер залётный уносит прочь!
Глазу чёрному, рту заполошному
В тьму глядеть, пустоту толочь!..

Мне идти бы да тропами ровными,
За спиной не терять мойго ангела.
Не прельститься богатства оковами,
Да не путать чисты и лихи дела…

— Повторяй, повторяй, детка! Ведь не знаешь, когда понадобится, хоть не чаешь, что сподобится. Повторенье — мать ученья, а порой и единственная метода от которой и прок и толк.
И повторяет малышка смешные и непонятные фразы, снова и снова. Каждый раз новые, но, как говорит бабка, верные. И повторяет полузамёрзшая девушка, бредя по ледяным тропам лесного царства:

— Всем стихиям, что век вечный служат нам,
Низко кланяюсь поясным:
И земле, и воде и восьми ветрам,
И огню, и живым, да и не живым…

Ветер, будто бы прислушиваясь к шёпоту девушки, совсем замолчал. Луна рассматривала своим удивлённо прищуренным глазом одинокий силуэт на лесной тропе и заодно освещала путнице дорогу. Деревья постепенно расступились перед Аннушкой, и перёд её взором открылась знакомая панорама лесного кладбища. Кресты, памятники, молодые ёлочки, тонкие, неровные стволы берёз отбрасывали на холмистую от сугробов местность причудливые тени. Девушка замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась. Она не удивилась, что пришла именно на то место, на которое всего пару раз в детстве приводила её бабушка, и на котором бабушка её почивает сейчас.
Её остановил голос покойной, который звучал близко и отчётливо и будто бы сразу отовсюду:
— Не бойся, детка! Не тебе нас бояться.
Ты помнишь, ты всё помнишь… Ты молодец, что дошла! Поклонись-ка своим дедам.

Аннушка поклонилась. Неспешно, глубоко, на все стороны. Очертания теней стали контрастней, ожили, приподнялись и оформились в силуэты женщин и мужчин.

— Наша девочка! Наша, наша…- прошелестело многоголосо лесное кладбище.
— Анна, дочь Иванова, внучка Евы и Тимофея Лукинских, слушай и запоминай! Ты наша, ты такая же, как мы, но в тебе есть жизнь, и есть сила.
Весь наш род с этого дня будет рядом с тобой. Все пути в твоей жизни мы благословляем. Всё, чем ты пожелаешь заниматься — благословляем, любой твой выбор — благословляем. Никогда не сомневайся в своих силах и ничего не бойся — мы тебя благословляем, потому что ты наша, наша, наша…

Ближе к утру семья мачехи была разбужена скрипом открываемой двери. Сонная дочь мачехи прокашлялась, готовясь произнести привычную оскорбительную тираду в адрес Анки, но глянув в бледное, с горящими глазами лицо девушки, только и выдавила:

— Припёрлась, ведьма?
— Да, — как-то слишком спокойно ответила та, — со всеми со своими… с подснежниками.

3

Сказка моей жизни

Rada

не в сети давно

К воротам Королевства Цветов приближалась карета высокопоставленной особы, а в ней сидела я – такая юная и прелестная, что глаз не отвести! Ах, просто – ах!

Я происходила из рода Семизнаковых: только их дочерям (и только самым красивым и умным из них!) выпадала великая честь занимать должность Фрейлин при Их Высочествах, чтобы быть рядом с Ними в Их самые личные моменты жизни. Сопровождать Их в момент рождения Их детей; помогать Им с воспитанием юных принцев и принцесс, обучать Их всем предметам (включая ненавистную мне математику!), а также развлекать Их пением, музицированием, стихосложением, рисованием, танцами (обожаю!), фехтованием и проч., и проч., и проч., чего бы ни пожелала Их душа. Некоторые короли Содружества Семи Королевств женили на фрейлинах такого высокого уровня своих не-старших сыновей…

Разве не «ах»?!…

И вот я приглашена на должность Фрейлины при Их Светлейшествах в Королевство Цветов – на очень выгодных условиях. Помимо всего прочего, я буду помогать Королеве-Матери затягивать по утрам Ее шелковый корсет, а Королю-Единовержцу – омывать в тазу Его Светлейшие стопы в вечерний час, – что может быть ближе и доверительнее? Еще я знаю, что у Них есть сын моего возраста, Светлейший Принц. Но больше я не знаю о Нем ничего.

Всю дорогу я ломаю себе голову: почему «Единовержец»? И почему «Светлейшество»? Наверное, так уж принято в Их королевстве.

 

День 1. Во Дворце Фиалок

 

Я пришлась ко Двору, словно я жила тут всю жизнь. Королева-Мать – умная и начитанная, очень высоконравственная и ответственная. Тугие корсеты не очень любит. Зато она любит массаж головы по утрам перед тем, как уложить волосы в изысканную прическу, и по вечерам, когда происходит целый ритуал разбирания ее изысканной прически, мытья головы, умасливания ее волос, полоскания и снова расчесывания. К счастью, она оказалась не такая строгая, как на портрете, который висел у меня в личной спальне, любезно выделенной мне в противоположном крыле Дворца Фиалок.

Король-Отец… то есть, Король-Единовержец – с острым умом, статный. Любит сыпать цитатами великих мыслителей, причем всегда к месту. Больше пока что о нем сказать нечего. Ах, да: ноги у него – как у младенца, пяточки розовые и бархатные. Думаю, если каждый вечер из года в год после омовения его светлейших стоп я буду смазывать их своими руками той самой удивительно-ароматной смесью, то мои руки не постареют никогда. Если удастся, надо будет капельку этого волшебства прятать под рукав и потом тайно наносить себе на лицо в спальне. Буду свежа и румяна, как персик! Даже в шестьдесят! Если доживу.

Ужинали мы втроем, без Светлейшего Принца. Хоть меня и раздирало любопытство его увидеть – но нет, не судьба. Спросить у Их Свтлейшеств, где он, я побоялась. Ела молча. Обстановка за столом между королевской четой почему-то была очень напряженная. Но не зря меня с самого раннего детства обучали главной науке человеческого выживания – психологии. «Когда я ем – я глух и нем»! Дозволительны только формальные фразы и дежурные улыбки. Они спасают мир.

 

День 2. Встреча с Принцем

 

За завтраком Светлейший Принц буравил бы меня взглядом, если бы его мама и папа не мешали ему это делать, по очереди пристально следя за ним.

— Это надо есть вилкой номер три! – вдруг взвизгнул Король-Единовержец, хватая Принца за локоть и тряся его руку так, чтобы он выронил вилку номер два.

Я чуть не потеряла самообладание на долю секунды. Еле сдержалась. Принц покорно покраснел и, сжавшись, трясущейся рукой продолжил трапезу вилкой номер три.

Королева-Мать поморщилась.

За обедом Принца не было. На мой вопрос, где он, оба родителя хором ответили, что он «опять наказан». За нарушение этикета за завтраком.

Вечером его также не было на ужине.

 

День 3. Клетка

 

Я решила обследовать самые дальние уголки Дворца Фиалок, пока Король-Единовержец и Королева-Мать проводили в Зале Переговоров прием какой-то очень важной делегации из Среднезападных Земель.

И тогда я нашла клетку. Она была золотая. В углу на полу сидел Принц и читал Думник. У его ног стояли две золотые тарелки, одна из которых, судя по виду остатков еды, была поднесена ему на обед, а другая – на ужин. Приборов не было. Заляпанная белая рубашка Принца говорила о том, что он ел руками, а салфетки у него не нашлось.

— День добрый, Ваше Светлейшество! — сказала я. Книксен. Взгляд в пол.

Как положено.

— Вы можете идти! – сказал Принц. – Мне ничего от вас не надо.

Его глаза напряженно смотрят вниз. Ему стыдно за себя.

— Как прикажете! – с моей стороны в ответ книксен, покорный кивок.

Половину ночи я проворочалась на своих пуховых перинах.

Потом я не выдержала и пробралась к клетке при лунном свете. Долго смотрела на сопящего Принца. У него красивые сильные руки. Волевые скулы. Умный вихор на лбу. Такие манящие губы. А глаза… если бы он открыл их, я увидела бы, что в них сокрыта вся мудрость этой вселенной. Кажется, я люблю его.

Как бы случайно я чихнула. Мы проболтали с Принцем до рассвета. Принц проводит в клетке много времени. Его часто наказывают. Но это лишь потому, что родители безмерно любят его и хотят ему только добра. Ведь он будет самым правильным королем после смерти своего отца через много-много лет, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни. А пока Принцу необходимо постигать мудрость, которую даруют ему родители путем наказаний. На мое робкое замечание, что «Наказывать легче, воспитывать труднее», Принц процитировал изречение из своего Думника: «Не оставляй юноши без наказания; если накажешь его розгою, он не умрет». Затем: «Пусти детей по воле, сам будешь в неволе». И: «Без строгости и щенка не вырастишь». Секунду подумал и выдал присказку Короля-Единовержца: «Наказывай детей в юности — упокоят тебя в старости твоей».

К тому же, Принц к своей золотой клетке уже настолько привык, что воспринимает ее не как свою изоляцию от мира, а как изоляцию мира от себя. Ведь здесь никто не может его достать: ни в прямом, ни в переносном смысле, и это позволяет ему читать море книг в тиши и полном покое. Книги ему дает мама, предварительно прочитав их сама. Она самая лучшая на свете. Друзей у него нет.

Он такой чистый и открытый. Он светлый, как ангел небесный. Он такой хороший.

Я люблю его.

 

Спустя месяц. Ночь

 

Когда Принца наказывали клеткой на ночь, я всегда была рядом с ним. Все, что мы могли себе позволить, это лишь держаться за руки через прутья. Моя голова кружилась, сердце подпрыгивало. Ах, как сложно было все это скрывать за редкими совместными трапезами, когда Принц не был наказан, и мы кушали вчетвером за общим столом.

Семейная жизнь королевской четы была невыносима. При дворе поговаривали, что, если бы не холодный расчетливый ум, которым были одарены природой оба супруга, они давно уже съели бы друг друга заживо. А так – в моменты формальной необходимости, когда им надлежало быть вместе за приемом пищи или на официальных мероприятиях, – они шипели друг на друга и кололи дурными словами, искря неподдельной злобой и уже не обращая на мое присутствие ни малейшего внимания.

Всегда под раздачу попадал их собственный сын как символ их ненависти друг к другу.

Тем временем бессонные ночи у клетки Принца стали сказываться и на моем, и на его лице. Порой мы выглядели, как две совы. К счастью, Король-Единовержец и Королева-Мать были слишком заняты поисками проступков их сына и разбором его плохого поведения, чтобы обращать внимание на его внутреннее состояние. У каждой медали всегда есть своя оборотная сторона: не посмотришь вглубь – не увидишь суть. Родители никогда не спрашивали у сына, что он чувствует, или что он хочет. Лишь велели, повелевали и нравоучали. Принц искренне гордился Королевой-Матерью и Королем-Единовержцем. Ведь своим строгим обращением они растили из него настоящего мужчину, а не какого-то нюню.

В ту ночь серебряное сияние полной луны неуловимо иначе освещало лицо моего Возлюбленного. Цикады громче церковного хора стрекотали свои песни любви, и я не удержалась: приблизила к себе лицо Моего Принца и поцеловала его прямо в его мягкие губы.

Золотые прутья раскалились от жара нашего дыхания.

Я впервые поняла, что значит хотеть мужчину.

 

Побег

 

— Я хочу быть с тобой, — сказал Принц, который снова угодил в клетку, на этот раз за то, что у него не выходили задачки по математике повышенной сложности, отчего Король-Отец заходился в бешенстве. — Я хочу стать твоим Мужчиной.

Ночь была нежна. Прохладный бриз дул с моря, оставляя на губах соленый вкус безбрежности.

— Мой мужчина должен быть свободен! — твердо сказала я. – Человек отвечает только перед самим собой, даже Бог ему не судья, не то что родители! — это был мой принцип жизни.

— Я согласен! — был его ответ.

Обычный факел, жаростойкие перчатки, которые я стащила у придворного кузнеца, и крепкие руки моего Возлюбленного помогли нам разогнуть прутья клетки.

Клетку отлили, когда Принцу был всего один годик, и прутья не были толстыми. При желании их вообще можно было бы погнуть голыми руками. Но Принц все это время считал нецелесообразным портить такую прекрасную работу мастеров. Тем более за подобный проступок его наказали бы, скорее всего, сначала до крови розгами, а потом посадили бы в менее приглядную, зато исключительно прочную клетку из железа.

Мы бежали на заре под видом университетских студентов, возвращавшихся домой на каникулы. Я раздобыла подобающие наряды. Не очень престижно, конечно, людям нашего ранга переодеваться в робу, но, когда два сердца объединяет Любовь, она всегда сопровождается адреналином, который помогает сворачивать горы и идти на самый безбашенный риск.

На рассвете мы уже подходили к воротам, когда раздался звон колокола. «Боммм!» — как набат.

— Что это? – с тревогой спросила я, глядя, как мой Принц страшно задергался при этом звуке.

— Это мой Отец, Его Светлейшество, он… он… – Принц не смотрел мне в глаза. Он покраснел, вспотел, и руки его дрожали. – Он… зовет меня этим колоколом для наказания. Когда родители обнаруживают что-то, что я сделал неправильно, а я в это время отсутствую, – например, нахожусь на охоте далеко от Дворца Фиалок, – то Король-Единовержец, мой Светлейший Отец… Звонит в колокол, чтобы я быстрее прибыл к нему… с розгами… — Принц сглотнул.

«Боммм!»

— Ты же свободен! – воскликнула я. – Мы приедем к нам в имение Семизнаковых и будем сами строить свою судьбу. Если хочешь, я устроюсь Фрейлиной в Королевство Лебедей – меня туда вообще-то позвали еще до того, как твой Отец, Король-Единовержец, предложил мне более выгодные условия. Быть Мужем Фрейлины Короля – это ведь вполне себе почетно! А когда умрет твой Отец, ты же все равно займешь его трон по закону – …

Пока я увлеченно говорила все это, топая себе к воротам, до которых оставалось всего-то рукой подать, мой Принц уже галопом несся к своему Отцу-Единовержцу за наказанием.

«Боммм!»

Я упала на колени: мои ноги подкосились.

— Ты не понимаешь! – оборачиваясь то и дело, кричал мне Принц, убегая от меня прочь. – Я не стану хорошим, если они не научат меня! Я должен быть правильным королем для своего народа и достойным наследником Его Светлейшества, моего Отца! Ты глупая, ты не понимаешь, что такое долг! И я не брошу мою Мать! Пусть Отец изобьет меня в кровь, — я должен понести наказание за свой проступок! Как же я мог!…

Отчаяние.

«Боммм!»

Не помню, как я дошла до ворот, и как они открылись.

«Боммм!»

Я лишь помню, как громко и горько я рыдала, когда я осталась одна, и шла, и шла, и шла сквозь лес к себе домой. Я прошла без малого трехдневный путь, почти без еды.

Может, я и мечтала, чтобы меня убили разбойники с Большой Дороги, но все обошлось. Наверное, я родилась в рубашке.

Мои родители чуть не упали в обморок, услышав, каким образом я лишилась работы всей моей жизни.

 

Спустя три года. Хэппи-энд

 

Нет худа без добра. Каждый сам хозяин своей судьбы. Знаете, где я нахожусь сейчас? В детских покоях Дворца Радости. Качаю колыбельку. У меня сын, он такой сладенький малышек. Вылитый папа. Его папа – мой Муж, Король-Вдовец, Властитель Королевства Жарких Вулканов. Ой, уже не вдовец!… Старая кличка долго держится. Он теперь – Король-Счастливчик, раз я полюбила его больше жизни и стала его Женой. Он дал мне то, что редко выпадает на долю женщине: просто быть Женщиной. Это того стоит, чтобы любить человека «больше жизни». Кто знает, о чем я, тот со мной согласится.

Три года назад Содружество Семи Королевств гудело слухами о том, как я чуть было не соблазнила Принца Королевства Цветов. Когда молва дошла до самых дальних рубежей, мой теперешний Муж, рано овдовевший Властитель Королевства Жарких Вулканов, пожелал познакомиться с такой смелой и чувственной девушкой как я. Получив согласие, он проехал пятнадцатидневный путь, чтобы увидеть, что я из себя представляю. Он не был разочарован; я же была очарована его честью и достоинством.

— Как Вы отнесетесь к тому, если я подарю Вам сына? – не тратя времени даром, смело предложила я. Ведь когда жизнь дает шанс, она не прощает его потери.

— Я буду им гордиться! – ни секунды не задумываясь, вскинул голову вверх Король-будущий-Счастливчик и рассмеялся.

Что ж, пусть теперь гордится. А если не будет – я посажу его в золотую клетку.

Ладно, шучу.

Слова никогда не следует принимать всерьез.

Всерьез следует принимать лишь те мгновения мимолетного Счастья, которое бывает только Здесь и только Сейчас.

 

4

Двенадцать месяцев

Pupsik

не в сети давно

И отправилась несчастная девушка в морозный лес, искать подснежники для злой мачехи…

Идет, плачет, а навстречу ей – никого. Пусто в лесу, темно и очень холодно. Платок дырявый, варежки – как решето, не греют. Вспомнила она все сказки про темный-темный лес, про Мороза Красного Носа, Красную Шапочку помянула и поняла, что рассчитывать ей на счастливый конец однозначно не стоило…

Но… – шу! – шевельнулось вдруг что-то в мрачных кустах, и из черных ветвей уставились на падчерицу гигантские сверкающие глазищи.

— Отче Наш! – заголосила падчерица не своим голосом, пытаясь креститься и делая тщетные попытки сбежать из сугроба, в котором она увязла выше колен в драных своих валенках.
— Ууууаааааауууууууррррррр! – раздалось из кустов, и под ноги девушке вывалилось огромное лесное чудище.

Нет, не медведь-шатун, хотя это было бы вполне логично. Лесовик-Боровик – собственной персоной. Лохматый, нечесаный, и от него разило. Нет, не ельником и не лапником, и не сосновыми шишками. Перегаром разило – самым настоящим.

— Аааааа! – завизжала падчерица, делая движения руками в сугробе так, словно хотела очень резво уплыть.
— Ыыыыыы! – завыло чудище, схватившись за уши. – Г-г – ик! – г-голова моя, ггголлллова! – запричитал Лесовик-Боровик заплетающимся языком.

Но падчерица, набирая в легкие побольше воздуха, визжала громче ультразвука.

— Все, что у…– ик! – уг-годно, чтобы ты зам.. замммллл… ммм… замммолчала! – взмолилось чудовище, молитвенно складывая лапы перед падчерицей. – Уйди из леса!… Все дам, только сгинь!… Ик!… Грррибы нужны?… Й-й-й… Ягоды?…

Девушка осеклась в своем крике. А что кричать-то? Никто же не услышит и на помощь не придет. А шансы, которые жизнь дает, использовать надо.

— Ну… — судорожно сглатывая воздух, заговорила падчерица, — ну…
— Нуууу??? – с досадой отозвался Лесовик-Боровик, пробуя встать и удержаться на двух задних лапах, не шатаясь.

Это у него вообще не выходило, и он обреченно рухнул на четвереньки.

— Подснежников хочу! – выкрикнула падчерица смело, отряхиваясь. Если это чудище готово грибы-ягоды из-под снега выдать, то почему бы не попросить у него подснежников?
— И все?!? – косо уставился куда-то Лесовик-Боровик. – На, бери! – отмахнулся он нетвердой лапой.

Из воздуха на падчерицу вывалилось море подснежников. Бери – не хочу.

— Ну? – Ик! – вопросительно икнул Лесовик-Боровик, головой бодая воздух с предложением падчерице поскорее убраться из его леса вместе с подснежниками.
— Эээ… — протянула падчерица, кинувшись подбирать цветы и укладывать их в корзину. – А… сани, чтобы цветочки до дома быстрей довезти? Увянут ведь поди?
— Да на тебе сани! – щедрым жестом махнул Лесовик-Боровик.
— А кони где? – не растерялась падчерица.
— И кони тебе на, — взмах лапой.
— Белые, шестерка! – вслед взмаху уточнила падчерица скороговоркой.
— А шубу мне? И еще три шубы, чтобы цветочки укрыть! Лисьи, не беличьи, с оторочкой! – тараторила падчерица. — И сапожки, с золотыми пряжками, а то как же я во дворец приеду с цветами, да в драных валенках-то, ась? Не пустят ведь?

В общем, за одну минуту у падчерицы оказались в имуществе дом с огородом не меньше, чем у самого барина, и сундуки с приданым, и оранжереи, чтобы как в саду у царицы, и даже самогонный аппарат, чтобы никогда зимой не мерзнуть.

И погреба, и подвал, и плети, и позорный столб.

— Это-то тебе зачем? – изумился Лесовик-Боровик.
— Зачем-зачем! – подбоченилась разрумянившаяся на морозе сиротка. — Стегать слуг, осемьнадцать их надо, чтоб имущество мое беречь и в чистоте содержать, и чтоб прислуживали они мне денно и нощно! – и падчерица топнула ногою в своих новых красных сапожках с меховым рантиком и с золоченым бантиком.
— И коровник утепленный нужон! – не унималась сиротка. – И курятник!…

Все-таки воспитание мачехи не прошло для нее даром: «Каждый Никитка хлопочет о своих пожитках, — говаривала та, бывало, — а нет пожиток – ты недожиток! » — с ухмылкой свысока бросала мачеха падчерице, то и дело охаживая ее то кочергой, то метлой, то ухватом.

— А сглаз и порчу можешь навести на матушку мою неродную да на дочь ее негодную, а? – хищно прищурилась сиротка.
— Это ты сама уже сможешь, чувствую я, — пробурчал трезвеющий Лесовик-Боровик и попытался сфокусировать взгляд на падчерице.

Та, не теряя времени, подобрала со снега последний подснежник, накрыла шубами корзину с цветами и быстрее ветра умчалась в санях под бубенцы из лесу в свой дом, а оттуда – в королевский дворец наутро.

Королева одарила ее, как обещала, корзиной золота за цветы.
На вопрос, где выращены были подснежники зимой, падчерица, не моргнув глазом, соврала: «В оранжерее, где ж еще-то!»

С годами падчерица значительно прирастила свое хозяйство. Однако в жены ее себе никто не взял. Уж очень боялись ее: мало того, что плеть свистела каждый день у позорного столба, да еще и как посмотрит она на чужие пожитки, так можно было с ними прощаться. Либо сгорят они в огне, либо воры украдут, либо еще какая напасть приключится. А началось такое после того, как у ее мачехи с дочерью изба сгорела, и они по миру пошли да и сгинули совсем…

5

Честь короля

Sv. Goranflo

не в сети давно

В древние времена, что зовутся ныне Тёмными Веками, правил на Севере король Эйнар Светлый. Был он молод, но не по годам мудр и справедлив. Был он также отважен и удачлив во всём. В землях Эйнара царили мир и изобилие, и никто из соседей не смел напасть на него.

К востоку от его земель лежали острова, на которых правил Хрофт Ворон, человек свирепый и воинственный. Был он угрюм и мрачен как туча и крив на один глаз. Поговаривали, что занимался он колдовством и глаз свой отдал духам в обмен на тайные знания, как когда-то бог Один. Ещё говорили, что он был берсерк. Все соседи боялись Хрофта, ибо никто не знал, куда в следующий раз направит он свои драккары. Лишь Эйнар его не боялся, ибо был могучим воином и имел много людей.

Много лет мечтал Ворон завладеть землями Эйнара, но не решался напасть. Но однажды решил он, что скопил уже достаточно людей и богатств, чтобы воевать с Эйнаром. И как-то зимой, в дни праздника Йуле, собрал он на пир своих ярлов и воевод и держал с ними тайный совет. И сказал он им: «Гадал я на рунах, и сказали мне Боги, что этим летом разобью я войско Эйнара-конунга!» И повелел он своим людям тайно готовиться к походу, а сам по окончании празднеств отправился к Эйнару с богатыми дарами, и там на пиру называл его братом и клялся в вечной дружбе.

В середине лета послал он гонцов к своим ярлам, и все как один явились к нему с дружинами. И взошли они на корабли, и отплыли на запад. Задолго до того люди Хрофта, которых он посылал торговать в страну Эйнара, разведали для него местность и указали место, где лучше высадиться, чтобы не быть замеченными и напасть неожиданно.

Не знал Хрофт, что жена Эйнара, Альвдис Многомудрая, тоже была сведуща в чарах. Она тоже ведала руны и прочла по ним, какое предательство замыслил Хрофт. Узнала она, когда и откуда его ждать, и рассказала мужу, и стал Эйнар спешно готовиться к войне. Он не смог собрать всё своё войско — лишь немногие его ярлы успели прибыть со своими людьми. Ещё была с Эйнаром его личная дружина, а также он вооружил земледельцев и рабов. Немедля повёл он войско на восток, и когда дошли они до моря, король выставил дозоры на холмах вдоль берега, а остальным повелел встать лагерем поодаль и не разжигать костры, чтобы дым не заметили с моря.

Прошло несколько дней, и почернел горизонт от парусов драккаров Хрофта. Дозорные известили короля, и собрал он ярлов на совет. «Конунг! — говорили они ему, — победа сама идёт к нам в руки! Дождёмся, когда люди Хрофта высадятся на берег, и нападём неожиданно, прежде чем они изготовятся к бою! К концу дня мы их всех утопим в море!»

Но сурово ответил им Эйнар: «Не за то прозвали меня Светлым, что я бью неожиданно! Мы дождёмся, когда войско высадится на берег, а после я пошлю гонца и назову Хрофту место, где мы сразимся!»

Опешили ярлы, ведь не успел король собрать всех своих воинов, и для честного боя их было слишком мало. Но Эйнар был непреклонен. Повелел он своим ярлам подготовить гонцов и расходиться по своим отрядам.

Когда остались они одни в шатре, Альвдис положила руки мужу на плечи.

— Друг мой, опомнись! — сказала она. — Ты хочешь быть благородным, как древние короли, которые приходили на битву в условленный час и огораживали священное поле для честного боя. Но сейчас так уже не воюют. У Ворона нет чести! Опомнись, любимый! Ты погубишь себя, меня и своё войско, всех, кого ты любишь, и кто тебе предан. Ты погубишь всю нашу землю, ибо нет зверя кровожаднее, чем Хрофт! Прошу тебя за себя и за всех людей: не губи нас ради своей гордыни!

С каменным лицом выслушал её Эйнар.

— Хрофт волен делать всё, что ему вздумается, — ответил он, — я же не пойду против своей чести. И да рассудят нас Боги! — сказал он и вышел прочь из шатра.

Альвдис ничего не сказала ему вслед. Лишь поправила кинжал на золотом поясе.

Когда войско Хрофта высадилось на берег, выехали к ним посланцы Эйнара, неся белые щиты в знак мира. Встревожились люди Ворона: поняли они, что напади Эйнар сейчас, не будет им спасения на узком берегу у холмов, и число им не поможет, лишь зря друг друга передавят. И вышел к посланцам сам Хрофт. Исполинского роста, с жутким шрамом на лице, в чёрных доспехах из кожи и воронёной стали, был он страшен на вид. Нечёсаные седые космы опускались до плеч, единственный глаз смотрел насмешливо.

— С чем пожаловали посланцы моего друга и брата Эйнара? – спросил он, крутя ус.

— Конунг даёт вам сроку до полудня, чтобы облачиться в доспехи и построиться, и будет ждать вас на лугу к северу отсюда, вот за теми холмами.

— Что ж, — ухмыльнулся Хрофт, — обходительный малый наш Эйнар. Не легче ли было ему просто прислать мне свою голову?

Воины вокруг захохотали.

И была битва, страшнее которой та земля не видела. Отважно сражались король Эйнар Светлый и его воины, и великие подвиги совершили в тот день. Но неравны были силы. Солнце уже клонилось к закату, когда дрогнула часть войска Эйнара – рабы и земледельцы не выдержали натиска Ворона и обратились в бегство. Они рассеялись среди холмов и скал, а воины Хрофта преследовали их и резали, словно волки овец. Оставшиеся бойцы собрались в круг – лучшие из лучших, ближняя дружина короля, и отбивались из последних сил, без надежды, поскольку были окружены. Эйнар дрался в первых рядах, отбросив изломанный щит и перехватив меч двумя руками. Был он искусный боец, и каждый его удар уносил жизнь врага. Вдруг он заметил чёрный шлем Хрофта, мелькнувший за вражескими рядами. Собрав все силы, молодой король стал пробиваться туда. Он врубился в гущу людей Хрофта, сокрушая каждого, кто вставал на пути; тяжёлый меч свистел в его руках, прорубая доспехи, рассекая щиты и снимая головы. Воины Эйнара следовали за ним, но слишком безрассудно король бросился вперёд – их оттеснили, а сам Эйнар остался один, окружённый со всех сторон. Шлем он потерял, и кровь заливала его глаза, руки уже слушались с трудом, но он продолжал поднимать и опускать меч, и враги пятились перед ним. Вдруг Эйнар увидел прямо перед собой Хрофта и с торжествующим криком прыгнул вперёд, занося меч над головой. Но кто-то захлестнул ему ноги бичом, и он упал на землю, лицом вниз. Тогда воины Ворона набросились на него со всех сторон и изрубили так, что после боя так и не смогли отыскать его тело. Так гласит легенда.

Королева Альвдис наблюдала за битвой с холма, и с нею были её служанки и другие знатные женщины, сопровождавшие мужей в походе. Она не видела мужа, но видела его красный стяг с золотым соколом. Это знамя Альвдис выткала и вышила сама и окропила его своей кровью, пропев могучие заклятья, и оно всегда приносило удачу Эйнару и его воинам. Когда древко надломилось и знамя рухнуло, королева поняла, что надежды нет. Ни одной слезинки не показалось на её глазах. Лицо её словно заледенело. Когда звон оружия стих, и тёмная масса людей Ворона двинулась к холму, Альвдис заколола себя кинжалом, чтобы не стать добычей врага. Остальные женщины поступили так же.

***

Хрофт Ворон стоял на высоком утёсе и любовался закатом. Удивительное зрелище — лучи заходящего солнца над полем, усеянным трупами. Не каждый оценит… Близилась ночь, и он повелел своему войску разбить лагерь неподалёку. Здесь им придётся задержаться на несколько дней — похоронить павших. Как ни хотелось Ворону скорее двигаться вглубь страны, это надо было сделать. Воины не пойдут дальше, не предав огню погибших друзей. Павших врагов тоже надо было хотя бы закопать и завалить камнями — во-первых, это красивый жест, а то некоторые старики среди его ярлов проявили недовольство, что Хрофт не выставил против Эйнара равное число бойцов. А во-вторых, Ворон собирался обосноваться в этих землях надолго, и лишние ходячие мертвецы были ни к чему.

Сзади послышался шорох. Хрофт резко обернулся, вскидывая копьё, на которое опирался. Перед ним стоял Эйнар. Целый и невредимый, бодрый и румяный. Только иссечённая броня и изодранная одежда напоминали об ударах, которые он получил.

— Меня сегодня уже таким протыкали, — сказал Эйнар, указав на копьё, и улыбнулся.

— Пожалуй, с тобой сегодня и похуже вещи делали, — ответил Хрофт и улыбнулся в ответ…

Они стояли на вершине утёса, плечом к плечу, во весь рост, и наблюдали за людьми Ворона, копошившимися внизу. Те же двоих на скале видеть не могли — потому, что Эйнар и Хрофт были сейчас немного в другом мире.

— Скажи, как ты заставил своих дурней принять бой на этом лугу? — спросил Эйнара Ворон, — ведь все понимали, что это самоубийство!

— Эти люди в меня верили. Я был их кумиром. Наверное, поэтому они хотели верить, что я знаю, что делаю.

— А ты и правда знаешь своё дело, — ухмыльнулся Ворон. — Такое побоище… Сколько Силы в воздухе… Я никогда ещё в себе не ощущал такую мощь!

При этих словах глаза Хрофта полыхнули красным. Правда, возможно, то был лишь отблеск солнца?

— Я тоже, — Эйнар облизнул губы. — Разве не удивительно, как быстро затянулись мои раны? А ведь мы с тобой взяли лишь малую часть… Не представляю, сколько Силы сегодня получило Братство.

— Братство должно быть довольно тобой. Тебя ждёт награда. Куда ты отправишься теперь, Эйнар? Какое у тебя теперь задание?

— Куда прикажут, Хрофт. Разве это важно? Везде, где есть люди, нужны короли. И везде, где есть короли, есть война…

— Ну, прощай, Эйнар. Я возвращаюсь к бойцам. Нам завтра весь день твоих друзей закапывать. Одного не пойму — как Альвдис тебя не раскусила?

— Не хотела, и не раскусила, — усмехнулся Эйнар, — влюблённые видят то, что хотят, а не то, что есть.

Хрофт ушёл, а Эйнар ещё долго стоял и смотрел вниз, на людей.

Волшебники обошли побоище по кругу и пропели защитные заклятья, а воины принялись складывать костры вокруг поля, усеянного телами их друзей и врагов. Они будут стоять на страже всю ночь, поддерживая огонь и держа оружие наготове, – чтобы тела убитых и кровь, впитавшаяся в землю, не стали добычей упырей, которые сбегаются к местам сражений в обличье волков…

Эйнар вспомнил те жалкие времена, когда и он скитался по свету, не ведая ничего кроме жажды. Главной удачей было дождаться захода Солнца в какой-нибудь сырой норе и выследить хоть одного человечишку… Лучше старика или ребёнка, потому что сил у него было немного… Но и тогда он знал, что достоин большего — величия, славы, власти!

Те времена давно прошли. Эйнар проделал долгий путь, мощь его возросла. Он больше не боялся света — ведь теперь Сила сотен людей оживляла его, и Солнце не могло его испепелить. Он давно уже не пил кровь — желудки не бездонны, много ли Силы можно взять от одного человека? Нет, теперь он — король, живое божество среди людей. Он ведёт войны, смотрит, веселясь, как люди кромсают друг друга на поле брани, как живая чистая Сила испаряется из пролившейся крови, и вдыхает её, вбирает Силу всем собой, от сотен, тысяч людей сразу!

Эйнар облизнулся. Что ж, в этой стране он потрудился на славу, теперь пусть Хрофт собирает тут дань для Братства. Эйнар будет рад поглядеть на другие земли, на других людей. Жизнь — это движение, тот, кто слишком сильно держится за свой трон, никогда не получит большего. А Эйнар верил в свою удачу.

4