Существо

Tata

не в сети давно

…Я часто вспоминаю ее. Тело, покрытое грязной серой грубой кожей, показавшейся мне тогда чешуей. Растрепанные волосы, нависающие над лицом — бессмысленным, обезображенным многочисленными шрамами и страшным оскалом. Длинные, черные от грязи, ногти. Унылое мычание, временами переходящее в жуткий рев. Все это была она! Впрочем, долгие годы я даже не могла заставить себя применить к ней это местоимение — она…
Она… Ведь она даже не могла ходить на двух ногах — косолапо передвигалась на четвереньках… Все это время я мысленно называла ее не иначе как «существо». А ведь это Существо было человеком. Единственным родным человеком, оставшимся у меня в этом мире…

***

Выросла я в маленькой и довольно глухой деревне. Мать воспитывала меня одна. Мы с ней жили в старом, но крепком и добротном доме, построенном еще моим прадедом и находящемся в некотором отдалении от нашей деревеньки — так сказать, на отшибе. Отца своего я не знала и никогда не спрашивала о нем у матери. Я вообще робела, когда приходилось обращаться с ней с какими-либо вопросами. Мать была женщиной строгой и немногословной. Она почти никогда не улыбалась, говорила короткими и отрывистыми фразами, всегда звучащими в приказном тоне. Не могу сказать, что она плохо ко мне относилась — безусловно, заботилась обо мне: кормила, одевала, делала нехитрые подарки на праздники. Но ласки и тепла, так необходимого ребенку, я от нее не получала. Я до сих пор не смогла до конца понять, каким человеком была моя мать: озлобленным и циничным или же просто слишком ранимым и пытающимся спрятаться от этого недоброго мира под доспехами жесткости и хладнокровия. Однако, какой бы она не была, я ей не судья. Она подарила мне жизнь, вырастила и воспитала, не дала умереть от голода и холода. Как бы там ни было, я благодарна ей за все это!

Мы жили очень замкнуто. Не принимали гостей, не заводили знакомств. Видимо, в силу этого я росла нелюдимой и застенчивой. Друзей среди одноклассников и деревенских ребятишек у меня не водилось, все время я проводила дома и рисовала — что, надо признать, уже тогда неплохо у меня получалось. Рисовала я практически без перерыва: иногда сюжеты приходили из ниоткуда, порой же я просто находила в доме укромный уголок и принималась рисовать первое, что попадалось на глаза — стол, например, или старый кувшин с водой. Так я обшарила весь дом. Единственным местом, пребывание в котором было для меня под строжайшим запретом, была его подвальная часть. В особенности — глубокий погреб, закрытый тяжелой, массивной крышкой. В раннем детстве я — разумеется, втайне от матери — проникала в подвал. И тогда… тогда мне казалось, что из запретного погреба я слышу какие-то странные, пугающие меня звуки: не то рычание, не то плач — разобрать было трудно… Однажды я на свою беду поделилась этим открытием с матерью. Та отругала меня за непослушание и повесила на вход в подвал огромный замок.

***

Но когда мне было десять, произошло еще одно странное событие. Я проснулась среди ночи и услышала за стеной шаги. Дверь в мою комнату была не закрыта, и я увидела, как по коридору прошла мать, держа в руках довольно большую глубокую железную миску, которую в хозяйстве мы использовали крайне редко. Все это, учитывая ночное время суток, выглядело более чем странно… Я накинула халатик и поспешила вслед за матерью. На моих глазах она вышла во двор, подошла к двери, через которую мы обычно попадали в подвал, не без труда справилась с замком и скрылась в подземелье. Я не решилась заходить за ней, но в щелку — а дверь мать прикрыла не слишком плотно! — мне было все прекрасно видно. Мать откинула крышку погреба и, держа в руках миску, собралась спускаться вниз. Но тут — о, чертова простуда! — в носу защекотало так сильно, что я не выдержала и чихнула. Вздрогнув от неожиданности, мать разжала руки и уронила миску в погреб. Оттуда послышался грохот, затем — уже знакомое мне урчание…
— Кто здесь? — испуганно произнесла мать.
Мне пришлось покинуть свое укрытие и показаться ей на глаза. Лицо ее в этот момент исказилось в злобной гримасе.
— Да как ты посмела! — истерично заорала она. — Шпионишь за матерью! Гадкая девчонка!
Раньше мать никогда не применяла телесных наказаний, но в ту ночь мне изрядно досталось дедовым ремнем. С того раза я хорошо усвоила: подвал лучше обходить стороной.

***

Мне оставалось всего несколько дней до двенадцатилетия, когда к нам нагрянула куча людей в форме. Они сновали по всему дому и заглядывали во все углы. Я сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и дрожала от страха. Вдруг в окно я увидела, как несколько милиционеров вывели на улицу мою мать. Она не сопротивлялась, спокойно шла рядом с ними, понурив голову. Но вот толпа соседей, собравшаяся к тому часу возле нашего забора, отреагировала совсем не так смиренно: с криками и гоготом они стали швырять в мою бедную мать все, что попадалось под руку — камни, палки, горсти земли.
— Спокойно! — скомандовал Василий Федорович, наш участковый.
Народ немного притих. Я же соскочила с подоконника и понеслась во двор. Когда я оказалась на улице, мать уже сажали в милицейский УАЗик. Как же так? Что… что она сделала?

Оглядевшись по сторонам, я увидела столпившихся у входа в наш подвал людей. «Надо ее как-то выманить… Как-то вытащить…» — доносилось до меня. Мало что соображая от страха и отчаяния, я растолкала всех их и протиснулась в знакомую дверь. Погреб был открыт. Я заглянула туда, и… И тогда мне впервые довелось увидеть ее! Вернее, Существо — так я мысленно окрестила ее в первые же секунды.

В угол довольно просторного погреба забилось нечто, разве что отдаленно напоминающее человека. Длинные спутанные волосы, закрывавшие лицо. Под ними можно было рассмотреть разве что рот с невероятно крупными кривыми зубами, застывший в нелепой улыбке-оскале. Грубая, потрескавшаяся кожа, покрытая грязными пятнами… Существо издавало странные нечленораздельные звуки, похожие на что угодно, но только не на человеческую речь… Чьи-то руки обхватили меня сзади за плечи и оттащили от погреба. Женщина в милицейской форме отвела меня обратно в дом, и я продолжила наблюдать за всем происходящим из окна. Через какое-то время Существо все же удалось вытащить наружу. При дневном свете оно казалось еще более ужасным!

Когда Существо вывели из калитки и пытались усадить в карету «скорой помощи», из соседнего двора выскочила собака и залилась звонким лаем. Существо вздрогнуло и, вырвавшись из рук сопровождавших его людей, кинулось на дворнягу, вцепившись в нее своими огромными страшными зубами. Секунда — и собачонка была растерзана в клочья. Окружающие были в шоке! Видимо, в таком сильном, что никто даже не подумал бежать: все стояли и, раскрыв рты, смотрели на кровавое представление. Каким-то чудом нескольким милиционерам удалось оттащить Существо от того, что еще недавно было собакой, и погрузить в машину…

***

… Я не видела мать много лет. Знаю, что ей дали большой срок. Меня хотели определить в детский дом, но на счастье обнаружилась родственница — незамужняя и бездетная двоюродная сестра матери, тетя Лида. Она-то и воспитала меня как дочь вдали от родных мест. Множество раз я пыталась узнать у нее, что же такого страшного сделала моя мать и что за жуткое создание жило у нас в подвале, но она отмалчивалась. Я успешно окончила институт и довольно быстро стала известной востребованной художницей.

Время взяло свое: постепенно воспоминания о матери и Существе потускнели, я почти забыла тот страшный день. Но однажды, по привычке открыв почтовый ящик, я обнаружила в нем конверт.

«Милая моя доченька! — говорилось в послании, написанном знакомым мелким почерком. — Не знаю, захочешь ли ты читать это письмо. Один Бог знает, что тебе наговорили обо мне. Впрочем, ты можешь верить всему. Я чудовище и признаю это! Тому, что я сделала, нет ни прощения, ни оправдания. И все же, я решила рассказать тебе все, как есть. Я была очень молода, когда встретила и полюбила одного человека. Он был женат, но мне, влюбленной дурочке, не было до этого никакого дела. Вот только когда я забеременела, он сказал, что не уйдет из семьи, и исчез. Родить без мужа в наших краях считалось великим позором, и я всеми силами пыталась избавиться от малыша. Чего я только не пробовала — страшно вспомнить: прыгала с высоты, садилась в горячую воду, ела какие-то сомнительные травки — все было бесполезно. Я доносила и родила ребенка.

Это была девочка. Я назвала ее Раисой, в честь своей покойной матери, твоей бабушки. Однако, мои ухищрения дали о себе знать, и уже в больнице мне сообщили, что у малышки выявлен целый букет заболеваний, из-за которых она не сможет нормально развиваться ни умственно, ни физически. Наверное, нужно было бы оставить ее в родильном доме, но что-то — то ли пресловутый материнский инстинкт, то ли боязнь огласки и осуждения — помешало мне сделать это. Я забрала девочку домой. Но терпеть косые взгляды, насмешки и всеобщее презрение было куда сложнее, чем мне казалось сначала. И тогда в моей голове впервые появилась эта дьявольская мысль… Я долго боролась с собой… Но потом… Потом все же убедила себя, что так будет лучше! Я сказала всем, что моя умственно отсталая дочь умерла, сама же поселила ее в том злосчастном погребе. Скрывать ее существование оказалось несложно: я на тот момент жила одна, а гости ко мне и в прежние времена приходили нечасто…

Первое время я пыталась как-то ухаживать за ней, но потом забросила это занятие и следила лишь за тем, чтобы она не умерла от голода… Потом появилась ты — к счастью, здоровенькая. С твоим отцом у меня также не сложилось. Естественно, я не стала рассказывать тебе о сестре и уж тем более показывать ее. К тому же, с годами она становилась опасной: сделалась агрессивной, несколько раз даже пыталась наброситься на меня. Ну, а потом… Думаю, ты помнишь, как меня арестовали — ты ведь в то время была уже не маленькой. До сих пор не знаю, кто из соседей заподозрил неладное и вызвал милицию. Меня посадили. Раису, как я знаю, отправили в психиатрическую лечебницу. Что с ней теперь, не имею понятия. Отсидев положенное, я честно пыталась разыскать ее — хотела забрать домой и обеспечить наконец надлежащий уход. Но следы ее потерялись…

Девочка моя! Знаю, что виновата перед вами обеими и могу рассчитывать лишь на презрение. Но я очень больна и слаба: жизнь в тюрьме не прошла для меня бесследно. Я не требую прощения — умоляю лишь о капельке жалости и сострадания. Прошу тебя приехать хотя бы на денек, чтобы я могла в последний раз повидать тебя…

Целую. Твоя грешная и непутевая мама».

Сложно описать чувства, которые нахлынули на меня в тот момент. Это была смесь негодования и искренней жалости к матери, брезгливости и непреодолимого желания сию же секунду прижать ее к своей груди… Раиса… Существо… Моя сестра… Нет, это не жизнь, это какой-то страшный и мрачный фильм! Стоит нажать на кнопочку и он закончится… Но, увы! Письмо было реальным, как и история, в нем изложенная.
Несмотря на дальний путь и противоречивые ощущения, я все же решила ехать. Дорога была долгой, очень утомительной, зато дала мне возможность успокоиться и смириться с мыслями о Раисе и чудовищном поступке матери, в котором она, кажется, теперь искренне раскаялась…

***

Подходя к родному, заметно одряхлевшему за эти годы, дому, я вдруг на мгновение ощутила, что вновь оказалась в прошлом: возле забора опять стояла толпа людей. Многие из них были в милицейской форме.
— Что случилось? — я подошла к одному из милиционеров.
— Эх, девушка, — вздохнул тот, — лучше Вам этого не знать и тем более не видеть.
— И все же?
— Сегодня утром в доме нашли женщину, его хозяйку. Она была растерзана практически на куски. На тело страшно смотреть. Так что Вы, красавица, лучше идите куда шли…

…Я организовала скромные похороны матери. А последнюю ночь перед отъездом, несмотря на уговоры соседей, все же решилась провести в ее доме… Обыска тут как будто не было, все осталось на своих местах. Похоже, никто ничего особо и не искал.
Вот мамино любимое старое кресло, покрытое коричневым пледом. Он слегка примят — видимо, она сидела тут незадолго до смерти. Да, так оно и есть — вот недопитая чашка чая, а вот газета, раскрытая на середине… Кто же мог так жестоко расправиться с моей матерью? Конечно, ее считали исчадием ада и ненавидели, но на такое лютое убийство нормальный человек не способен даже в самом сильном порыве ярости. Больше похоже на нападение зверя. Но это вряд ли возможно: хищники в наших краях — редкость… Я машинально положила себе на колени недочитанную матерью газету. Статья, на которой она была раскрыта, имела странное название — «Существо».

Начав чтение, я даже не сразу сообразила, о чем речь…

В одной из психиатрических клиник нашего района произошло чрезвычайное происшествие — сбежала пациентка. Беглянка считалась чуть ли не самой сложной и опасной больной. За годы лечения она совершила несколько попыток нападения на сотрудников больницы и других пациентов, многие из которых в результате этого получили серьезные травмы. Ее звали Раиса… У нее была моя фамилия… О, нет! Я резко отбросила газету в сторону. Неужели она? Неужто Раиса вернулась за матерью и так безжалостно рассчиталась с ней? А что, если она до сих пор здесь? По коже побежали мурашки, появилось непреодолимое желание схватить вещи и немедленно покинуть это проклятое место. Но что-то помешало мне.

Я решила осмотреть дом, начав с подвала. Выйдя во двор, я открыла дверь, на которой когда-то висел тяжелый замок, и включила фонарик. Кажется, никого. Под массивной крышкой погреба тоже оказалось пусто. От этого на душе стало немного спокойнее… Но тут с улицы послышались странные звуки: сначала протяжное мычание, затем — громкий рев. Мое сердце забилось в безумном темпе, дрожащие пальцы безвольно разжались, и фонарик упал на пол… Раиса!
Кое-как нащупав под ногами упавший фонарик, я рванулась к выходу. Бежать, бежать отсюда! Бежать, пока она не нашла меня! Но было поздно. Я поняла это, как только выбралась на улицу.

Существо, облаченное в странное одеяние, бывшее, по всей видимости, когда-то смирительной рубашкой, стояло прямо возле двери в подвал. Усилия врачей все-таки оказались не напрасными — Раиса научилась принимать вертикальное положение. Налицо были и другие отличия. Вместо длинных грязных волос на голове красовался лишь небольшой «ежик» — скорее всего, в больнице ее брили наголо. Во рту отсутствовала часть зубов. Кожа, помимо грязи и глубоких шрамов, теперь была покрыта еще и уродливыми язвами. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем Раиса двинулась мне навстречу. Шаг, второй… Сейчас она подойдет и вцепится в меня своими страшными искривленными зубами… Мысль «бежать!» промелькнула в голове, но тут же отчего-то показалась нелепой.

Тем временем Раиса подошла ко мне вплотную. Постояла несколько секунд, глядя на меня своими круглыми, испуганно-безумными глазами, а потом вдруг протянула мне руку. Рука у сестры была на удивление маленькая и изящная — если бы не огрубевшая кожа, ее можно было бы даже назвать красивой. Не знаю, с чего, но мне вдруг стало удивительно спокойно, страх, еще недавно разрывавший меня изнутри, резко пропал. Я положила свою руку на ладонь Раисы. Она легонечко, очень нежно, сжала ее. Мне неудержимо захотелось плакать. Господи, мама, за что ты так поступила с ней? Ведь у нее могла быть совсем другая, нормальная жизнь! Мы бы могли расти вместе. Она бы закончила школу — пусть специальную, но все же школу. Я бы научила ее рисовать… А вдруг ее диагноз и вовсе был ошибкой? Кто знает, может быть, доктора поторопились с вердиктом! И тогда, мама, ты сделала из абсолютно здорового и имеющего полное право на жизнь человека чудовище, монстра, уродца…

По моим щекам катились слезы. Впервые за всю жизнь я ощутила прилив сильнейшей, нестерпимой ненависти к своей матери.
Я посмотрела на Раису и увидела, что ее глаза тоже наполнились влагой. Она еще секунду подержала мою руку, потом резко отпустила ее и неторопливо, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, зашагала прочь. Я упала на колени, уткнулась лицом в траву и зарыдала в голос. Не от страха, нет! Мне просто хотелось попросить у сестры прощения за мать, за себя, за судьбу, неизвестно за что сделавшую из нее калеку!
С того вечера о Раисе я больше не слышала…

***

…Я часто вспоминаю ее. Порой она снится мне по ночам. Я даже нарисовала несколько ее портретов, которые, правда, пока не решилась никому показать. Мне больно и горько, когда я думаю о ней. Ведь она могла быть человеком. Но так навсегда и останется Существом…

0

Фэрн-Дэнский брауни

Nick Kemmler

не в сети давно

На дальнем краю заросшего лога
Стоит в одиночестве ферма Фэрн-Дэн.
Добраться к ней можно по узкой дороге,
Что зеленью скрыта, взята будто в плен.

И ходят в местах тех упорные слухи:
В логу том в прохладе живёт существо.
«Он страшен, ужасен», — болтают старухи.
Он брауни — в этом его естество.

Пока светит солнце и птицы щебечут,
Уродец в норе своей темной сидит.
Но выйдет луна, и ночи навстречу
Бесшумно, как тень, он на ферму спешит.

Пусть он безобразен, но добр и кроток,
И тем, кому нужно, на помощь придёт.
Он ночью на ферме исполнит работу
Да так, что изъяна никто не найдёт.

Умело наш брауни рожь обмолотит,
Провеет пшеницу и ссыплет в мешки.
Он с репой управится, гвоздь приколотит
И масло собьёт. Эх, труды нелегки!

Но брауни все почему-то боятся.
По логу пройти? Нет, лучше в обход!
От мысли о встречи с ним стали пугаться,
Тем паче когда уже солнца заход.

Лишь фермы хозяйка его привечает,
Помощника ценит — сама доброта!
В амбаре под вечер ему оставляет
Со сливками чашку — сполна налита.

И вот как обычно пришёл он ферму
И видит, что в окнах горит яркий свет.
У брауни сердце упало. Наверное,
В доме несчастье, все держат совет.

Взойдя на крыльцо, он узнал, что случилось:
Хозяйка под вечер внезапно слегла,
Болезнь непонятная с ней приключилась,
Всем страшно, к утру как бы не умерла.

Послать за лекаркой, да слуги боятся,
Дорога в семь миль да ещё через лог.
Ужасно с косматым уродцем встречаться,
И ноги немеют ступить за порог.

«Вы олухи, трусы, вы просто болваны!» —
Тут брауни топнул широкой ногой.
«Я сам вас боюсь! Никогда не пристану,
Лишь б только хозяйка осталась живой!»

Но мешкать нельзя. Поднял брауни руку,
Снял плащ и накинул его на себя.
Закутался им с головой за минуту,
И враз на конюшню — седлать там коня.

К нему он на спину вскарабкался живо
И в ухо сказал: «Стрелою лети!»
А конь словно понял его и ретиво
Во тьме растворился на дальнем пути.

У дома лекарки он спрыгнул на землю.
Старуха спала. Он в окно постучал.
И времени ход стал как будто замедлен,
Но вскоре чепец за стеклом замелькал.

«Да кто там?» — тревожно спросила старуха.
«Скорей собирайся. Жизнь надо спасти.
В Фэрн-Дэне больная, — ответил он глухо. —
Хозяйка слегла. Ты меня уж прости.»

«А разве за мною повозку прислали?»
«О, нет. Но не бойся. Поедешь со мной.
Садись ко мне за спину, ждут нас в печали.
До фермы домчу невредимой, живой.»

Лекарка оделась и вышла из дома,
Ступила на камень, чтоб влезть на коня.
И к гостю за спину уселась ночному,
Вцепилась за плащ, будто он ей родня.

Проехали молча до самого лога,
Но тут на старуху напал жуткий страх.
Промолвила: «Брауни видели злого.
Он водится здесь, прячась в травах, кустах.»

Но спутник ей только в ответ рассмеялся:
«Ты, тётушка, зря не болтай всякий вздор.
Того, кто с тобою сейчас повстречался,
Уродливей нет, в этом весь разговор.»

«Тогда я спокойна, — лекарка сказала. —
Хоть ваше лицо не смогла разглядеть,
Но знаю, Вы добрый, а это не мало,
Мне с Вами не страшно весь лог одолеть.»

И вновь они ехали молча до дома.
Тут спешился всадник, старуху ссадил,
И вдруг соскользнул с него плащ на солому,
Лекарке под ноги как раз угодил.

При свете зари, что уже занималась,
Она разглядела, что спутник её —
Уродец, какого ещё не видала,
Стоит рядом с ней, где людское жильё.

«Да кто ж Вы такой? — спросила старуха. —
А что за ступни? Больно уж велики!
Глаза будто плошки, не видно ни уха,
И руки, как плети, до самой земли!»

Да только уродец в ответ улыбнулся:
«Ты, тётушка, время напрасно не трать.
Ступай себе в дом, обо мне не волнуйся.
Хозяюшку милую нужно спасать!

А если вдруг спросят, как ты оказалась
На ферме далёкой в час столь роковой.
Скажи, всю дорогу за спину держалась
Фэрн-Дэнского брауни крепкой рукой!»

0