Важный клиент

В первый раз Ефим Прокопьевич появился в конторе где-то в середине октября. За окнами занимался хмурый осенний день, листья липли к серым мокрым стеклам. Ввалившись в дверь, он впустил струю сырого холодного воздуха, и моментально заполонил собой все пространство, казалось бы, немаленькой комнаты.
— Мне бы писаря толкового! Есть у вас такой? Чтобы не просто там закорючки, а вензеля, да такие, чтоб как ни у кого… — прогудел он с порога. Был он лет семидесяти, круглый, усатый, в прилично сшитом, хоть и нуждавшемся уже в хорошей чистке, ладно сидящем костюме, плешивую голову прикрывала похожая на пирожок шляпа.
Артюхин обреченно вздохнул. Он не любил подобных громогласных господ, все в них раздражало его – от излишней словоохотливости до какой-то невероятной самоуверенности, их снисходительное «голубчик» — а они почти все, почему-то, использовали это дурацкое обращение – доставляло Артюхину почти физическое страдание.
— А то как же-с… — пропела Алевтина Григорьевна – присаживайтесь, почтенный… как величать вас?
— Ефим Прокопьевич, дорогуша, так и запиши… что это, кто писал? Вот так мне надо, ну-ка покажи, что за умелец делал? – и он ловко дернул высунувшийся из стопки бумаг лист с Артюхинскими трудами.
— А вот же, вот он, наш бессменный Александр Семенович, замечательный писарь, художник своего дела… проходите, присаживайтесь…
— Лександр, голубчик, ну давай, показывай, на что горазд, мы с тобой такие дела замутим – великие дела! Надо грамоту написать, давай, да… Пиши «Всемилостившему Государю…» Да! Ай, мастак, вот молодец… пиши…
Артюхин скорбно вздохнул и обреченно заскрипел пером.

С того дня Ефим Прокопьевич стал появляться в конторе чуть ли не каждый день. Он источал запахи несвежего белья, послеобеденной отрыжки и громогласные восклицания, которыми контролировал Артюхинскую работу. Скоро вся контора была в курсе его жизнедеятельности; судя по рассказам, Ефим Прокопьевич был человек при государстве незаменимый, только на нем и держались добрые отношения с соседским государством, в которое он бесконечно строчил письма и грамоты. Он не пропускал мимо ни одной юбки, и милейшая Олимпиада, девушка осьмнадцати лет, которую бедная родня хозяина конторы попросила пристроить к какому-нибудь не особо пыльному делу, старалась в дни присутствия Ефима Прокопьевича не показываться из своего угла.

— Ну, Ляксандр… давай, пиши… «Милостивейшему Государю, Александру Григорьевичу…»… Ты как букву «м» пишешь, мерзавец? Ты что, под каторгу меня подвести хочешь? Вензеля рисуй, рисуй тебе говорят… нет, решительно никуда не годится! Грамота Самому, САМОМУ на стол ляжет, а ты что тут карябаешь? На конюшне тебе служить следует, а не перо в руках держать!
Ефим Прокопьевич пребывал нынче в дурном расположении духа, и искал любой повод, чтобы сорвать свое раздражение на ком-нибудь. Лицо его налилось свекольным соком, он дернул из-под руки Артюхина почти дописанный лист, скомкал его, отбросил в сторону. К слову сказать, учет в конторе велся строжайший, и лист этот, вполне прилично написанный лист, вычитался из Артюхинского и без того небольшого жалованья.
— Не успеем ничего, как пить дать… не успеем! Осел безрукий!
Олимпиада, не вытерпев подобной несправедливости, выглянула из своего закутка:
— Не убивайтесь так, Ефим Прокопьевич, можно курьера заказать, у нас отличнейший курьер, мигом все доставит, еще раньше срока… — Олимпиада вела отчеты отдела доставки срочной документации, и сроки могла просчитать практически досконально.
Ефим Прокопьевич повернулся всем телом к источнику звука так резко, что стул под ним заскрипел и жалобно хрустнул.
— А это не твое дело, голубушка! Твое дело – по ночам в кровати все хорошо исполнять, да щи варить, а не в дела государственных людей вмешиваться!
Олимпиада побледнела чуть не до синевы, потом вспыхнула и выбежала вон.
Ефим Прокопьевич заставил Артюхина переписать скомканный лист, и, отказавшись платить, вылетел пулей из комнаты.

И дни потекли спокойно. Прошла неделя, другая, Ефим Прокопьевич не показывался. Приходили и уходили служащие, приехал из отдаленной губернии по делам духовным востроносый отец Олег, худощавый священник с копной черных, седеющих волос. Был он смирный, покладистый, но беспокойные глаза его выдавали в нем натуру нервическую и деятельную. Он писал бесконечные письма в патриархию об упадочном состоянии своего прихода с просьбами о денежном вспоможении, ремонте и прочих мелочах. Артюхин рисовал на грамотах, благодарностях и прошениях затейливые рамки, и думал о том, как хорошо сейчас в N-ской губернии. Воображение рисовало ему старый храм на берегу озера, хрусткую, в инее, траву по его берегам и прозрачно-голубое, предзимнее небо. И зачем он тогда, в далекой гимназической юности, не решил поступить в семинарию? Махал бы несколько раз в день кадилом, исповедовал бабок, да горя не знал…
Стук захлопнувшейся двери вырвал Артюхина из благостного созерцания воображаемых озерных вод.
— Лександр, свободен? Здрассьте! Вот и я! Ездил, знаете, по делам… недавно вернулся.
Ефим Прокопьевич источал неистребимый аромат несвежего белья и явно ощущаемый оптимизм. – Лександр, свободен говорю? Точи перо, будем грамоты писать!

За последующие полтора часа Артюхин по самое горлышко наполнился рассказами о поездке Ефима Прокопьевича в сопредельное государство.
— И влюбилась в меня там одна – интимно понизив голос, гудел он – ну прям вот… зашел к маменьке ее, жене моего старинного приятеля… земля ему пухом… а там она, в девках засиделась, конечно, двадцати шести лет от роду, а ни дома своего, ни семьи… картины пишет в палисадничке, ай, какие картины! Талант! Великолепие! А ночью, ночью что в кровати выделывает, это же…
— Ефим Прокопьевич, — не сдержался сдержанный обычно Артюхин, — что там дальше в грамоте? Кому пишем?
— Так, что там… да, пиши, «Его Превосходительству… » да букву «П» витиеватее, что ты в самом деле! Вот так, да! Да! Вот…

Весть о скоропостижной женитьбе Ефима Прокопьевича поразила контору как раз накануне сочельника. Олимпиада с Алевтиной Григорьевной качали головами, молоденький курьер, заскочивший за письмами, будучи немало наслышан о скандальном посетителе, неприкрыто веселился. Еще никто не видел будущую супругу Ефима Прокопьевича, сам же он за все время появился только раз, свирепый, с раздувшимися моржовыми усами, сунул Артюхину пачку имущественных бумаг, которые нужно было описать для нотариуса, и убежал, хлопнув дверью. Ключница Дарья, приходившая раз в неделю протирать полы, рассказала, что дворничиха Аглая говорила ей, будто из окна квартиры Ефима Прокопьевича вылетали какие-то рваные бумаги, сопровождавшиеся дамскими криками о нежелании жить в положении бедной родственницы.

Вскоре после Крещения Алевтина Григорьевна предупредила Артюхина, что сегодня его посетят Ефим Прокопьевич с супругой. И действительно – к полудню дверь распахнулась, явив конторе дивную картину. На пороге стояла женщина с круглым, белым как простокваша, лицом. На этом круглом лице неприятно выделялись узкие, густо напомаженные, недовольно поджатые губы и узкие же, мышиного цвета глаза, на пальце лучилось золотом новехонькое обручальное кольцо. Ефим Прокопьевич, непривычно тихий, терялся в ее тени, поддерживая в руках объемный пакет.
— Лександр Семеныч, голубчик, принесли картину тебе, Пульхерия Петровна сама рисовала-с… Задумка у нас, китайский иероглиф внизу поставить, чтобы эдак затейливо…
Развернутая картина представляла из себя собрание сочинений из некоторого количества окружностей. Окружности составляли из себя, видимо, даму, подсолнух и стол. У дамы были кобальтово-синие, круглые глаза, контрастирующие с глянцевито-розовым, круглым же лицом.
— Не разумею я по-китайски, Ефим Прокопьевич. – безо всякого сожаления в голосе сказал Артюхин. – Ничем не смогу-с помочь… Прошу прощения.
— То есть как – не разумеешь?? – моментально вскипел Ефим Прокопьевич — Ах ты мерзавец…
Он обернулся к Алевтине Григорьевне, и агрессивно вопросил:
— Правда не умеет, или работать, поганец, не желает?
Алевтина Григорьевна сардонически улыбнулась и промолчала.
— Пошли отсюда! – раздался резкий голос, принадлежавший, как оказалось, супруге почтенного Ефима Прокопьевича. – Не разумеет он… Ишь! А еще столица!.. А ты! – накинулась она на супруга – Куда привел? Притон, чисто притон… запрещаю тебе ходить сюда, чтобы больше здесь носа не показывал!
Она развернулась и покинула комнату. Ефим Прокопьевич как-то весь сжался, сдулся, и, казалось, сразу постарел лет на десять. Подхватив картину, скомкав в руке когда-то залихватски сидевшую на его круглой голове шляпу, он обвел глазами комнату и только открыл было рот, собираясь что-то сказать, как из-за дверей донеслось пронзительное:
— Ну? Сто лет я тебя ждать должна, что ли? Вышел оттуда, быстро! – и Ефим Прокопьевич, ссутулившись, бессловесно скрылся за дверью.
— Жееенщины… — с непередаваемым презрением протянул юный курьер, поглядев в закрывшуюся дверь.
— Мужчины… — с нескрываемой иронией отозвалась Алевтина Григорьевна.

Артюхин глядел на закрытую дверь, и ничего не шевелилось в его душе. Не было в ней ни злорадства, ни сочувствия… тоска, бледная и необъятная, точно лицо достопочтенной Пульхерии Петровны, заполнила его душу. Бормотал в углу молитвы забежавший за переписанными документами отец Олег, что-то горячо шептала юному курьеру взволнованная Олимпиада, Алевтина Григорьевна с тоской глядела в окно.

Всю ночь Артюхин метался на кровати в бреду. И то снилось ему темное ночное озеро в далекой губернии, то ввинчивались в душу злые, холодные глаза новоиспеченной супруги его мучителя. Он покрывал китайскими иероглифами бесконечное пространство картины, и из холодных кобальтовых очей рисованной женщины тянулись к нему длинные, черные, покрытые свалявшейся шерстью шестипалые руки.
Он проснулся от собственного крика на скомканных, влажных простынях, и понял, что больше не уснет. Скоро утро, и надо будет вставать и продолжать, снова и снова, снова и снова…

… наутро за окном шел снег, и не было конца безысходности… (с)

3

Автор публикации

не в сети 24 часа

Pupsik

232
Комментарии: 376Публикации: 88Регистрация: 14-01-2017
Данные:
Опубликовано: Pupsik от

4 комментария до сих пор:

  1. Rada:

    Такая чистая правда, что аж дух захватывает. Мужчине, который самоутверждается за счет принижения других людей, зачастую требуется в спутницы жизни женщина, которая гораздо гаже, чем он сам. После прочтения и неприятно, и в то же время — так прекрасно написано, что приятно… Очень двойственные чувства 🙂

    2
  2. мы с тобой такие дела замутим

    Выбивается эта фраза из общего повествования. В каком веке происходит действие?
    А в целом: так ему ХАМУ старому и надо!

    2
  3. Забавно то, что в конце бедный, ни в чем неповинный писарь мучается кошмарами!
    А сладкая парочка хороша. Не жилось деду на старости лет спокойно.

    1
  4. Пока толстый сохнет, худой сдохнет) Писари могут сколько угодно успокаивать себя, что Прокопьевич «попал»… Но он как был при деньгах и связях так и останется. А они — при гусиных перьях. Такая вот ля ви)

    0

Добавить комментарий

Войти с помощью: