Здание 1090

Starling

не в сети давно

Срочную служил ещё при совке, в Москве, в одном из министерских зданий. Сейчас уже все знают, что подвалы у таких зданий большие и глубокие. Вот и тот, где я служил, был глубокий и очень большой. Туда даже спускались не на лифтах, а на эскалаторе, как в метро. Вход, конечно, по пропускам, двойной контроль.

В конце рабочего дня остаются только дежурные смены. Защитные двери задраиваются, такие двери ядерный удар держат. После этого вообще никто в подвал ни войти, ни выйти из него не может без того чтобы оперативный дежурный не знал. У меня боевой пост был блатной: когда рабочий день кончается, только я и мой «второй номер» на посту оставались. Расположен пост так, что никто незаметно не подберется, поэтому по вечерам мы спокойно занимались своими делами: альбомы клеили, подшивались, чаи гоняли, «качались», всё такое.

В тот вечер всё так и было. Все ушли, мы всё, что положено, сделали, нагрели чаю. Это был вечер пятницы, дежурным по подвалу заступил нормальный капитан, который смены не дёргал, и все надеялись на субботнюю расслабуху. Тут неожиданно объявился майор Рокотов. Позвонил с «нижней», велел, чтобы подняли.

С офицерами-инженерами в подвале вообще были другие отношения, чем в роте. Этим устав был пофигу. Работу свою делаешь, ну и молодец, остальное не колышет. И поболтать «за жизнь» с ними можно было запросто, и попросить чего-нибудь. Так вот, Рокотов был хороший начальник, без нужды не придирался. Были у него, конечно, кой-какие «завихи», но у кого их не бывает. А инженер он действительно был от Бога, это да. Хотелось бы рассказать о нём пару историй, но совсем нельзя.

Ну так вот. Поднялся майор. Гляжу, он в «оперативке», весь перепачканный, уставший и недовольный. Мы чаем его отпоили, расспросили. Майор сказал, что на дальнем узле сломался один механизм. Механизм был довольно несложный, но двое моих сослуживцев-срочников неполадку устранить не смогли. Поэтому сам майор, начальник отделения, пошёл посмотреть, что там такое творится. Однако и он, провозившись почти два часа, не смог понять, почему механизм не работает. Именно поэтому он вернулся поздно, был уставший и недовольный.

Механизм этот был вспомогательным устройством, использовался редко, необходимости срочно его ремонтировать не было. Майор попил чаю, повеселел, переоделся и ушёл домой. Я сам проводил его до выхода из подвала. Мы со «вторым» опять занялись своими делами.

Часа через полтора вдруг позвонил помощник дежурного и спросил, ушёл ли майор Рокотов. Я удивился и сказал, что он ушёл уже почти два часа назад. Помощник хмыкнул и положил трубку. Тогда я не придал никакого значения этому звонку.

Через несколько минут помощник позвонил снова и вновь спросил, уверен ли я, что Рокотов покинул объект. Я несколько напрягся, но опять подтвердил, что лично проводил майора до самого выхода. Помощником был знакомый прапор, и я спросил его, в чём дело. Прапор ответил, что кто-то звонил с дальнего узла, представился майором Рокотовым, попросил подать питание на дальний и положил трубку. На звонки КДП и вызовы ГГС дальний не отвечал.

На КДП видно, откуда идёт вызов, и ошибки быть не может. А дальний, он потому и называется дальним, что топать до него больше километра, просто так туда никто не пойдёт, и тем более никому нет резона звонить оттуда дежурному и представляться майором Рокотовым. Кроме того, выход в ходок, который ведёт на дальний, после окончания рабочего дня перекрывался здоровенным гермозатвором, который открыть без ведома дежурного нельзя.

КДП удивился, но питание на дальний подал. Мало ли, может, сильно занят был человек и до ГГС ему тянуться неохота. Хотя вообще-то это серьёзное нарушение всех правил.

Ещё через полчаса КДП опять стал названивать на дальний, но никто не ответил. КДП решил, что майор закончил свои дела и свалил. Про закрытый затвор они почему-то не вспомнили. Тогда помощник позвонил мне и от меня узнал, что Рокотов уже давно ушёл домой. КДП не стал заморачиваться с нестыковками по времени, наверное, решил, что я чего-то напутал. А раз майор ушёл, дежурный приказал снять питание с дальнего. При этом на дальнем выключается освещение и питание механизмов остаётся только дежурное. Почти сразу же после этого с дальнего позвонил Рокотов, попросил снова питание подать, положил трубку и на вызовы больше не отвечал. Тогда помощник позвонил мне второй раз. Я снова подтвердил, что сам видел, как майор ушёл. Помощник ничего не сказал и отключился. Я ничего не мог понять.

Вообще в подвал было ещё два входа. Но один вообще не для простых людей и его очень редко открывали. Второй в это время был закрыт. Да и вообще пройти в подвал без ведома дежурного нельзя, даже если бы майор захотел вернуться. В роте охраны у меня были знакомые корефаны, я позвонил им в бюро пропусков, и они мне сказали, что пропуск майора Рокотова сдан. Это значит, что в подвале его никак быть не может. При этом корефаны сказали, что буквально за минуту до меня звонил КДП и тоже интересовался, сдан ли пропуск Рокотова.

Я совсем загрузился и стал думать, что всё это может значить. Вообще-то на дальний узел можно было попасть ещё двумя путями. Во-первых, тот километровый ходок заканчивался ещё одним здоровым гермозатвором, но его даже КДП без особых разрешений открывать не мог. Во-вторых, на дальнем был выход из ещё одного нашего подвала. Самое простое было подумать, что кто-то выходит из этого подвала, звонит с телефона на дальнем в КДП и косит под майора Рокотова. Это бы всё объясняло. Но, во-первых, выход из этого дальнего подвала тоже был перекрыт ДЗГ под сигнализацией. Во-вторых, этот выход находился в поле зрения дежурного по дальнему подвалу, и даже если бы кто-то захотел открыть дверь, заклинив концевики, ему бы это не удалось сделать незамеченным. В-третьих, это ведь не шарашкина контора какая-нибудь, и здесь никому в голову не придёт шутить такие шутки с КДП.

Тут позвонил уже сам дежурный. Я уже говорил, что он был нормальный мужик, со срочниками общался запросто. Он, как обычно, грубовато-шутливо поинтересовался, что это за фигня происходит с дальним и Рокотовым. Я сказал, что не врубаюсь, что происходит, и не понимаю, что от меня хотят. Дежурный сказал, что если это шутка, то он её оценил, но нефиг перегибать палку, и вообще, хватит уже. Я опять сказал, что не понимаю, что от меня хотят, и что я и мой второй номер видели, как Рокотов покинул объект больше двух часов назад, и я не знаю, кто звонит с дальнего. Честно сказать, тогда я стал даже подозревать, что КДП меня разыгрывает. Капитан был весельчак ещё тот, но не на смене же.

Тогда капитан сказал, что с дальнего только что звонил майор Рокотов и потребовал выслать к нему меня, и чтобы я взял ремкомплект и набор щупов из его стола. Тут я совсем обалдел. Я сказал, что этого быть не может, потому что я звонил в бюро пропусков и знаю, что пропуск Рокотова сдан. Капитан помолчал, а потом спросил, не считаю ли я, что он на пару с помощником совсем двинулся. Да, я забыл сказать, что у майора был очень своеобразный выговор, и даже по телефону его было трудно с кем-то спутать. Что касается пропуска, то можно было представить, что в конце рабочего дня, когда народ толпой прёт, Рокотов мог вернуться в подвал, уже сдав пропуск, потому что часовые его знали в лицо или просто могли прозевать.

Я сказал дежурному, что это стопроцентно розыгрыш кого-то с дальнего подвала, но капитан ответил, что после второго звонка он попросил тамошнего дежурного проверить, есть ли кто на дальнем, и ему ответили, что никого нет. Капитан сказал, что ему позориться перед другим подразделением неохота, и чтобы я брал ремкомплект, щупы и сходил на дальний посмотреть, что там такое.

Вообще-то я полное право имел отказаться, по инструкции я не имел права отлучаться с поста. Но, как я говорил, с этим капитаном отношения у меня были очень хорошие, мы много раз друг друга выручали. Короче, охреневая, я взял ремкомлект, щупы и пошёл на дальний.

Да, забыл сказать. Ремкоплект — это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов — это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы не нашёл.

Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего-нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей-то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл…

Вообще, по молодости как-то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как-то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать, что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится, чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое-то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую-то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.

Ходок, который вел к дальнему, заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда-то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту, открыта. Это было необычно, так могло быть, только если собирались что-нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где-то дальше. Мне вдруг почему-то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф был открыт, и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.

Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП, находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне, правда, стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал, что это какая-то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.

Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я его не встретил по пути. Я побожился, что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный, и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как-то сразу успокоился: значит, нашелся мой майор. Вышел из-за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта, и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке, и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо, даже сумел разглядеть, как он улыбнулся, когда меня увидел. Ничего необычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде «руки вверх», и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.

До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой-то. Какое-то время я по-настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты, и уцелеть. По-хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.

Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал, сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое-то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все-таки удалось за что-то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки-рабицы. Света в стволе было не очень много, но вполне достаточно, чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит, Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло, и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно, как лампы гудят и кровь в висках стучит.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что-то совсем другое, не знаю, как это описать. Это страх, который не в голове, а где-то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль — бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился, только когда добежал. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному? Не скажешь ведь, что видел, как майор в шахту упал, а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего, тоже страшно, вдруг с майором и правда беда, и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче, решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть, и чтобы он кого-нибудь другого отправил.

Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня, видимо, тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит, как майор в шахту валится. Кое-как прохрипел только «Рокотов», и не могу больше ничего сказать. Прапор-помощник усмехнулся и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора, и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая-то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел и собирается доделать завтра.

Тут я вообще перестал что-нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем-то видел? Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником, на меня глядя, поняли, что чего-то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.

Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой взъерошенный, без пилотки, и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел, как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить-то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай, что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему-то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего-то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче, не выдержали. Вообще-то я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.

Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем-то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую, и чего-то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими-то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы, когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была, как из соседней комнаты. А тут шум какой-то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.

Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда-то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся, что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился, стал упираться. Потому что снять дежурного со смены — это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ущел в роту.

Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только, как я, живой, нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.

Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал, что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.

Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца, который не смог починить механизм на дальнем, и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где-то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств будет содержаться изолированно. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности, и все такое.

Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему-то я и не подумал упираться, а рассказал всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как-то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было, а рассказ какой-то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом — бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое, и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое-то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал, что ни хрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему-то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот что.

С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.

Особенно его поразили две вещи. Во-первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего, был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.

Во-вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе и мне.

Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.

Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе с дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они правда нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки-ноги и разбитый череп явно говорили, что он упал в шахту сверху. Наверху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что-либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все, как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова и, подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из-за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины кто-то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда-то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде «руки вверх», и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.

Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое-как попрощался с прапором и ушёл в роту.

Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.

Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, в общем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.

Я отошёл довольно быстро. Всё-таки молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая-то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом были разные мысли, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по-прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.

Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.

Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбасса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.

И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как-то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятеля набираю, то этот радостный шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего-то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил, как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся? А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?

Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом, и он помер на следующий день.

Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше СМСками.

 

Автор неизвестен

Источник:

https://4stor.ru/histori-for-life/91863-zdanie-1090.html

0

Стук в дверь.

Gatta_Black

не в сети давно

История, которую я собираюсь рассказать, произошла в начале «нулевых», мне на тот момент было лет 14-15. Гуляли мы тогда большой компанией, точно не сосчитать, но примерно 40 человек было — парни и девчонки. Обычно мы сидели в городском парке, но когда погода подводила, небольшими группками расползались по домам.

И вот однажды одной из наших подруг удалось раздобыть ключи от подвала. Нет, это не был грязный сырой подвал, где капает со стен, бегают крысы и под ногами валяются тонны мусора. Это был подвал «облагороженный» — в 90-х отец этой подруги со своими приятелями оборудовали его под спортзал. Как уж ей эти ключи достались, сейчас и не вспомню, но факт остается фактом — наша группа из восьми девчонок перебралась туда.

Немного о подвале (это важно). Вход в него был из подъезда. Следовало спуститься вниз по узкой длинной лестнице, затем свернуть налево, пройти метра 4 по коридорчику без ответвлений и только тогда мы упирались в мощную железную дверь, ведущую в «спортзал». Миновав ее, мы попадали в большое помещение — 4 метра в ширину и 8 в длину. Пространство у дальней стены было отгорожено деревянной стенкой чуть выше человеческого роста. В этой импровизированной комнатке стояли кровать, небольшой книжный шкаф и зеркало.

Чего уж греха таить, пробовали мы с этим зеркалом гадать на суженого, но вроде как никто ничего не увидел, только одна девчонка божилась, будто узрела некий рогатый силуэт. Ох, и долго мы ее потом откачивали, убеждая, что ей привиделось…

Ну, а теперь к самой истории.

Был это обычный дождливый день и ничего не предвещало беды, как говорится. Мы сидели в подвале, общались, шутили и ждали парней из нашей компании, попросившихся к нам «потягать железо». И вот сидим мы, значит, лясы точим и вдруг стук в дверь. Сестра подходит к двери, открывает… Никого. Ну, сестра и крикнула в коридор:

— Эй, пацаны, хорош прикалываться, идите сюда!

Тишина. Ну, она фыркнула, пробормотала парочку нелестных слов в адрес «шутничков фиговых» и закрыла дверь. Только отошла, через минуту снова стук. Тут уж дверь пошла открывать Женька. Постояла возле двери, прислушиваясь, спросила «Кто там?», ответа не дождавшись, правда. Открыла дверь — никого. Плюнула, закрыла, отошла… И стук.

Ну тут уж мы не на шутку струхнули — мало ли, кто там шляется, может, бомжи какие-то или цыгане… К двери подхожу уже я, прислушиваюсь и не слышу вообще ничего. На сей раз открывать не стали, послали через дверь. Но стоило мне сделать два шага от нее, как снова постучали, да еще сильно так, словно со злости. Нужно ли говорить, что у нас сердце в пятки шлепнулось и вылазить оттуда в ближайшее время не собиралось? А стук-то не стихает! Мы бы и рады уже оттуда выйти на свет божий, а страшно — в коридоре свет не горит. Что делать?..

Будучи самой старшей, решила я брать удар на себя. Ухватила гриф от штанги (только не спрашивайте, сколько он весил, мне тогда от страха с пушинку показался) и с ним наперевес направилась к двери со словами:

— Ну сейчас я кому-то дурь из башки выбью!

Притаившись возле двери, стала я ждать очередного стука.

Тук-тук-тук… Бах!

Я рывком открываю дверь, держа гриф аки король Артур свой верный меч. В коридоре темно и пусто, но ведь прошло от силы три секунды. Какой человек за это время сможет преодолеть расстояние в 4 метра?! Тут уж я психанула и как заору:

— Да пошел ты на…, чупакабра такая-сякая!

Дверь захлопнула и села возле нее с грифом в обнимку — охранять. Да так и просидела, пока снаружи не послышались голоса парней, причем, их мы услышали издалека.

При виде наших бледных очумевших лиц, они ничего не поняли, а когда мы все рассказали, то нам не поверили. Мол, прикалывался кто-то. Но ведь не было из-за двери никаких звуков, хотя акустика в подвале ого-го… В итоге, мы потом месяц боялись туда одни ходить, но стуки больше так и не повторились и мы расслабились.

Я до сих пор не знаю, кто или что стучало тогда в двери, но воспоминания о том дне остались на всю жизнь. Может, у кого-то есть версии?

0

Существо

Tata

не в сети давно

…Я часто вспоминаю ее. Тело, покрытое грязной серой грубой кожей, показавшейся мне тогда чешуей. Растрепанные волосы, нависающие над лицом — бессмысленным, обезображенным многочисленными шрамами и страшным оскалом. Длинные, черные от грязи, ногти. Унылое мычание, временами переходящее в жуткий рев. Все это была она! Впрочем, долгие годы я даже не могла заставить себя применить к ней это местоимение — она…
Она… Ведь она даже не могла ходить на двух ногах — косолапо передвигалась на четвереньках… Все это время я мысленно называла ее не иначе как «существо». А ведь это Существо было человеком. Единственным родным человеком, оставшимся у меня в этом мире…

***

Выросла я в маленькой и довольно глухой деревне. Мать воспитывала меня одна. Мы с ней жили в старом, но крепком и добротном доме, построенном еще моим прадедом и находящемся в некотором отдалении от нашей деревеньки — так сказать, на отшибе. Отца своего я не знала и никогда не спрашивала о нем у матери. Я вообще робела, когда приходилось обращаться с ней с какими-либо вопросами. Мать была женщиной строгой и немногословной. Она почти никогда не улыбалась, говорила короткими и отрывистыми фразами, всегда звучащими в приказном тоне. Не могу сказать, что она плохо ко мне относилась — безусловно, заботилась обо мне: кормила, одевала, делала нехитрые подарки на праздники. Но ласки и тепла, так необходимого ребенку, я от нее не получала. Я до сих пор не смогла до конца понять, каким человеком была моя мать: озлобленным и циничным или же просто слишком ранимым и пытающимся спрятаться от этого недоброго мира под доспехами жесткости и хладнокровия. Однако, какой бы она не была, я ей не судья. Она подарила мне жизнь, вырастила и воспитала, не дала умереть от голода и холода. Как бы там ни было, я благодарна ей за все это!

Мы жили очень замкнуто. Не принимали гостей, не заводили знакомств. Видимо, в силу этого я росла нелюдимой и застенчивой. Друзей среди одноклассников и деревенских ребятишек у меня не водилось, все время я проводила дома и рисовала — что, надо признать, уже тогда неплохо у меня получалось. Рисовала я практически без перерыва: иногда сюжеты приходили из ниоткуда, порой же я просто находила в доме укромный уголок и принималась рисовать первое, что попадалось на глаза — стол, например, или старый кувшин с водой. Так я обшарила весь дом. Единственным местом, пребывание в котором было для меня под строжайшим запретом, была его подвальная часть. В особенности — глубокий погреб, закрытый тяжелой, массивной крышкой. В раннем детстве я — разумеется, втайне от матери — проникала в подвал. И тогда… тогда мне казалось, что из запретного погреба я слышу какие-то странные, пугающие меня звуки: не то рычание, не то плач — разобрать было трудно… Однажды я на свою беду поделилась этим открытием с матерью. Та отругала меня за непослушание и повесила на вход в подвал огромный замок.

***

Но когда мне было десять, произошло еще одно странное событие. Я проснулась среди ночи и услышала за стеной шаги. Дверь в мою комнату была не закрыта, и я увидела, как по коридору прошла мать, держа в руках довольно большую глубокую железную миску, которую в хозяйстве мы использовали крайне редко. Все это, учитывая ночное время суток, выглядело более чем странно… Я накинула халатик и поспешила вслед за матерью. На моих глазах она вышла во двор, подошла к двери, через которую мы обычно попадали в подвал, не без труда справилась с замком и скрылась в подземелье. Я не решилась заходить за ней, но в щелку — а дверь мать прикрыла не слишком плотно! — мне было все прекрасно видно. Мать откинула крышку погреба и, держа в руках миску, собралась спускаться вниз. Но тут — о, чертова простуда! — в носу защекотало так сильно, что я не выдержала и чихнула. Вздрогнув от неожиданности, мать разжала руки и уронила миску в погреб. Оттуда послышался грохот, затем — уже знакомое мне урчание…
— Кто здесь? — испуганно произнесла мать.
Мне пришлось покинуть свое укрытие и показаться ей на глаза. Лицо ее в этот момент исказилось в злобной гримасе.
— Да как ты посмела! — истерично заорала она. — Шпионишь за матерью! Гадкая девчонка!
Раньше мать никогда не применяла телесных наказаний, но в ту ночь мне изрядно досталось дедовым ремнем. С того раза я хорошо усвоила: подвал лучше обходить стороной.

***

Мне оставалось всего несколько дней до двенадцатилетия, когда к нам нагрянула куча людей в форме. Они сновали по всему дому и заглядывали во все углы. Я сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и дрожала от страха. Вдруг в окно я увидела, как несколько милиционеров вывели на улицу мою мать. Она не сопротивлялась, спокойно шла рядом с ними, понурив голову. Но вот толпа соседей, собравшаяся к тому часу возле нашего забора, отреагировала совсем не так смиренно: с криками и гоготом они стали швырять в мою бедную мать все, что попадалось под руку — камни, палки, горсти земли.
— Спокойно! — скомандовал Василий Федорович, наш участковый.
Народ немного притих. Я же соскочила с подоконника и понеслась во двор. Когда я оказалась на улице, мать уже сажали в милицейский УАЗик. Как же так? Что… что она сделала?

Оглядевшись по сторонам, я увидела столпившихся у входа в наш подвал людей. «Надо ее как-то выманить… Как-то вытащить…» — доносилось до меня. Мало что соображая от страха и отчаяния, я растолкала всех их и протиснулась в знакомую дверь. Погреб был открыт. Я заглянула туда, и… И тогда мне впервые довелось увидеть ее! Вернее, Существо — так я мысленно окрестила ее в первые же секунды.

В угол довольно просторного погреба забилось нечто, разве что отдаленно напоминающее человека. Длинные спутанные волосы, закрывавшие лицо. Под ними можно было рассмотреть разве что рот с невероятно крупными кривыми зубами, застывший в нелепой улыбке-оскале. Грубая, потрескавшаяся кожа, покрытая грязными пятнами… Существо издавало странные нечленораздельные звуки, похожие на что угодно, но только не на человеческую речь… Чьи-то руки обхватили меня сзади за плечи и оттащили от погреба. Женщина в милицейской форме отвела меня обратно в дом, и я продолжила наблюдать за всем происходящим из окна. Через какое-то время Существо все же удалось вытащить наружу. При дневном свете оно казалось еще более ужасным!

Когда Существо вывели из калитки и пытались усадить в карету «скорой помощи», из соседнего двора выскочила собака и залилась звонким лаем. Существо вздрогнуло и, вырвавшись из рук сопровождавших его людей, кинулось на дворнягу, вцепившись в нее своими огромными страшными зубами. Секунда — и собачонка была растерзана в клочья. Окружающие были в шоке! Видимо, в таком сильном, что никто даже не подумал бежать: все стояли и, раскрыв рты, смотрели на кровавое представление. Каким-то чудом нескольким милиционерам удалось оттащить Существо от того, что еще недавно было собакой, и погрузить в машину…

***

… Я не видела мать много лет. Знаю, что ей дали большой срок. Меня хотели определить в детский дом, но на счастье обнаружилась родственница — незамужняя и бездетная двоюродная сестра матери, тетя Лида. Она-то и воспитала меня как дочь вдали от родных мест. Множество раз я пыталась узнать у нее, что же такого страшного сделала моя мать и что за жуткое создание жило у нас в подвале, но она отмалчивалась. Я успешно окончила институт и довольно быстро стала известной востребованной художницей.

Время взяло свое: постепенно воспоминания о матери и Существе потускнели, я почти забыла тот страшный день. Но однажды, по привычке открыв почтовый ящик, я обнаружила в нем конверт.

«Милая моя доченька! — говорилось в послании, написанном знакомым мелким почерком. — Не знаю, захочешь ли ты читать это письмо. Один Бог знает, что тебе наговорили обо мне. Впрочем, ты можешь верить всему. Я чудовище и признаю это! Тому, что я сделала, нет ни прощения, ни оправдания. И все же, я решила рассказать тебе все, как есть. Я была очень молода, когда встретила и полюбила одного человека. Он был женат, но мне, влюбленной дурочке, не было до этого никакого дела. Вот только когда я забеременела, он сказал, что не уйдет из семьи, и исчез. Родить без мужа в наших краях считалось великим позором, и я всеми силами пыталась избавиться от малыша. Чего я только не пробовала — страшно вспомнить: прыгала с высоты, садилась в горячую воду, ела какие-то сомнительные травки — все было бесполезно. Я доносила и родила ребенка.

Это была девочка. Я назвала ее Раисой, в честь своей покойной матери, твоей бабушки. Однако, мои ухищрения дали о себе знать, и уже в больнице мне сообщили, что у малышки выявлен целый букет заболеваний, из-за которых она не сможет нормально развиваться ни умственно, ни физически. Наверное, нужно было бы оставить ее в родильном доме, но что-то — то ли пресловутый материнский инстинкт, то ли боязнь огласки и осуждения — помешало мне сделать это. Я забрала девочку домой. Но терпеть косые взгляды, насмешки и всеобщее презрение было куда сложнее, чем мне казалось сначала. И тогда в моей голове впервые появилась эта дьявольская мысль… Я долго боролась с собой… Но потом… Потом все же убедила себя, что так будет лучше! Я сказала всем, что моя умственно отсталая дочь умерла, сама же поселила ее в том злосчастном погребе. Скрывать ее существование оказалось несложно: я на тот момент жила одна, а гости ко мне и в прежние времена приходили нечасто…

Первое время я пыталась как-то ухаживать за ней, но потом забросила это занятие и следила лишь за тем, чтобы она не умерла от голода… Потом появилась ты — к счастью, здоровенькая. С твоим отцом у меня также не сложилось. Естественно, я не стала рассказывать тебе о сестре и уж тем более показывать ее. К тому же, с годами она становилась опасной: сделалась агрессивной, несколько раз даже пыталась наброситься на меня. Ну, а потом… Думаю, ты помнишь, как меня арестовали — ты ведь в то время была уже не маленькой. До сих пор не знаю, кто из соседей заподозрил неладное и вызвал милицию. Меня посадили. Раису, как я знаю, отправили в психиатрическую лечебницу. Что с ней теперь, не имею понятия. Отсидев положенное, я честно пыталась разыскать ее — хотела забрать домой и обеспечить наконец надлежащий уход. Но следы ее потерялись…

Девочка моя! Знаю, что виновата перед вами обеими и могу рассчитывать лишь на презрение. Но я очень больна и слаба: жизнь в тюрьме не прошла для меня бесследно. Я не требую прощения — умоляю лишь о капельке жалости и сострадания. Прошу тебя приехать хотя бы на денек, чтобы я могла в последний раз повидать тебя…

Целую. Твоя грешная и непутевая мама».

Сложно описать чувства, которые нахлынули на меня в тот момент. Это была смесь негодования и искренней жалости к матери, брезгливости и непреодолимого желания сию же секунду прижать ее к своей груди… Раиса… Существо… Моя сестра… Нет, это не жизнь, это какой-то страшный и мрачный фильм! Стоит нажать на кнопочку и он закончится… Но, увы! Письмо было реальным, как и история, в нем изложенная.
Несмотря на дальний путь и противоречивые ощущения, я все же решила ехать. Дорога была долгой, очень утомительной, зато дала мне возможность успокоиться и смириться с мыслями о Раисе и чудовищном поступке матери, в котором она, кажется, теперь искренне раскаялась…

***

Подходя к родному, заметно одряхлевшему за эти годы, дому, я вдруг на мгновение ощутила, что вновь оказалась в прошлом: возле забора опять стояла толпа людей. Многие из них были в милицейской форме.
— Что случилось? — я подошла к одному из милиционеров.
— Эх, девушка, — вздохнул тот, — лучше Вам этого не знать и тем более не видеть.
— И все же?
— Сегодня утром в доме нашли женщину, его хозяйку. Она была растерзана практически на куски. На тело страшно смотреть. Так что Вы, красавица, лучше идите куда шли…

…Я организовала скромные похороны матери. А последнюю ночь перед отъездом, несмотря на уговоры соседей, все же решилась провести в ее доме… Обыска тут как будто не было, все осталось на своих местах. Похоже, никто ничего особо и не искал.
Вот мамино любимое старое кресло, покрытое коричневым пледом. Он слегка примят — видимо, она сидела тут незадолго до смерти. Да, так оно и есть — вот недопитая чашка чая, а вот газета, раскрытая на середине… Кто же мог так жестоко расправиться с моей матерью? Конечно, ее считали исчадием ада и ненавидели, но на такое лютое убийство нормальный человек не способен даже в самом сильном порыве ярости. Больше похоже на нападение зверя. Но это вряд ли возможно: хищники в наших краях — редкость… Я машинально положила себе на колени недочитанную матерью газету. Статья, на которой она была раскрыта, имела странное название — «Существо».

Начав чтение, я даже не сразу сообразила, о чем речь…

В одной из психиатрических клиник нашего района произошло чрезвычайное происшествие — сбежала пациентка. Беглянка считалась чуть ли не самой сложной и опасной больной. За годы лечения она совершила несколько попыток нападения на сотрудников больницы и других пациентов, многие из которых в результате этого получили серьезные травмы. Ее звали Раиса… У нее была моя фамилия… О, нет! Я резко отбросила газету в сторону. Неужели она? Неужто Раиса вернулась за матерью и так безжалостно рассчиталась с ней? А что, если она до сих пор здесь? По коже побежали мурашки, появилось непреодолимое желание схватить вещи и немедленно покинуть это проклятое место. Но что-то помешало мне.

Я решила осмотреть дом, начав с подвала. Выйдя во двор, я открыла дверь, на которой когда-то висел тяжелый замок, и включила фонарик. Кажется, никого. Под массивной крышкой погреба тоже оказалось пусто. От этого на душе стало немного спокойнее… Но тут с улицы послышались странные звуки: сначала протяжное мычание, затем — громкий рев. Мое сердце забилось в безумном темпе, дрожащие пальцы безвольно разжались, и фонарик упал на пол… Раиса!
Кое-как нащупав под ногами упавший фонарик, я рванулась к выходу. Бежать, бежать отсюда! Бежать, пока она не нашла меня! Но было поздно. Я поняла это, как только выбралась на улицу.

Существо, облаченное в странное одеяние, бывшее, по всей видимости, когда-то смирительной рубашкой, стояло прямо возле двери в подвал. Усилия врачей все-таки оказались не напрасными — Раиса научилась принимать вертикальное положение. Налицо были и другие отличия. Вместо длинных грязных волос на голове красовался лишь небольшой «ежик» — скорее всего, в больнице ее брили наголо. Во рту отсутствовала часть зубов. Кожа, помимо грязи и глубоких шрамов, теперь была покрыта еще и уродливыми язвами. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем Раиса двинулась мне навстречу. Шаг, второй… Сейчас она подойдет и вцепится в меня своими страшными искривленными зубами… Мысль «бежать!» промелькнула в голове, но тут же отчего-то показалась нелепой.

Тем временем Раиса подошла ко мне вплотную. Постояла несколько секунд, глядя на меня своими круглыми, испуганно-безумными глазами, а потом вдруг протянула мне руку. Рука у сестры была на удивление маленькая и изящная — если бы не огрубевшая кожа, ее можно было бы даже назвать красивой. Не знаю, с чего, но мне вдруг стало удивительно спокойно, страх, еще недавно разрывавший меня изнутри, резко пропал. Я положила свою руку на ладонь Раисы. Она легонечко, очень нежно, сжала ее. Мне неудержимо захотелось плакать. Господи, мама, за что ты так поступила с ней? Ведь у нее могла быть совсем другая, нормальная жизнь! Мы бы могли расти вместе. Она бы закончила школу — пусть специальную, но все же школу. Я бы научила ее рисовать… А вдруг ее диагноз и вовсе был ошибкой? Кто знает, может быть, доктора поторопились с вердиктом! И тогда, мама, ты сделала из абсолютно здорового и имеющего полное право на жизнь человека чудовище, монстра, уродца…

По моим щекам катились слезы. Впервые за всю жизнь я ощутила прилив сильнейшей, нестерпимой ненависти к своей матери.
Я посмотрела на Раису и увидела, что ее глаза тоже наполнились влагой. Она еще секунду подержала мою руку, потом резко отпустила ее и неторопливо, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, зашагала прочь. Я упала на колени, уткнулась лицом в траву и зарыдала в голос. Не от страха, нет! Мне просто хотелось попросить у сестры прощения за мать, за себя, за судьбу, неизвестно за что сделавшую из нее калеку!
С того вечера о Раисе я больше не слышала…

***

…Я часто вспоминаю ее. Порой она снится мне по ночам. Я даже нарисовала несколько ее портретов, которые, правда, пока не решилась никому показать. Мне больно и горько, когда я думаю о ней. Ведь она могла быть человеком. Но так навсегда и останется Существом…

0